Медвера и Аду они нашли на следующий день. Ангил шел за ними, будто знал, где они находятся. Услышав о Лизе, дети заплакали, возбудив уснувшие чувства в Тайпане и Тарпане, но ни одна слеза не оросила собою лицо Ангила. Почему он не плакал? Сам не знал. Потому, что выплакал все над могилой? Потому, что горе было глубже и не лечилось слезами? Потому, что уже ничего не чувствовал? Сплошные вопросы. Плато вопросов, настолько многочисленных, что все знаки вопроса сливаются в единую массу неизвестности и вжимают хрупкий скелет уверенности в бесплодную почву ответов. Как можно быть уверенным в реальности существующего вокруг, когда существует столько неотвеченных вопросов? Как можно быть уверенным в собственном существовании? Вдруг, это все плод воображения, будь оно больно или здорово? Вдруг, это все краски на холсте, ноты на нотной бумаге, буквы на одной из многих страниц, вырывающаяся из монолита фигура, случайно зарифмованный текст песни, которую поет певец? Может, это все сказано в рамках фольклора? Может, записано на пожелтевших от времени страницах? Может сыграно сотни, тысячи раз? Или это лишь фантазия, полет мысли среди пены облаков, взбитых волнами неба? Одиноко. Будь то толпа или немногочисленные близкие люди… Служители… И не избавиться от этого чувства потери себя. Словно Лиза забрала с собой его душу, оставив пустую оболочку доживать оставшиеся дни до их встречи. И еще это ощущение… Будто он замерзает изнутри. Ее объятия согревали даже в самую холодную ночь, а теперь этому морозу никто не противостоит, и он захватывает по квадратному сантиметру его тела ежесекундно, пожирает все тепло, совсем недавно родившиеся в нем. Будь она жива… Не дал бы ей у… Острые иглы раз за разом вонзались в сердце, его сжимало и растягивало, резало ножами и выворачивало наизнанку. Тошнота закручивала желудок водоворотом, заворачивая в самого себя все обессилевшее и опустевшее тело.
Ангил не мог больше идти. Ноги подогнулись, и он упал на колени. Вдруг сердце выскочило из его одежд и прыжками устремилось прочь. Служитель, волоча ноги, погнался за беглецом, вытягивая вперед руки, чтобы сразу его схватить. Было так легко и беззаботно без этого небольшого органа, что лучник на пару мгновений даже задумался, не оставить ли погоню, но что-то влекло его вперед, не давая остановиться. Он знал, что охота всегда кончается победой охотника, потому был уверен в том, что поймает сердце, как бы далеко оно не ускакало. Сложно сказать, сколько длилась погоня, потому как время летело невероятно быстро: дни сменялись ночами, а ночи уступали дням. Солнце и луна слились воедино, представляя собой одно светило, вечно висевшее в небе. Оно лишь меняло свое местонахождение, то удлиняя, то укорачивая тени и направляя их в разные стороны света, а единожды в сутки светило под таким углом, что тени падали ровно вниз, создавая ощущение нереальности всего происходящего. Ведь это же правда? Эта нескончаемая погоня, эти бабочки… все это… За чем гонится? Куда бежит? Зачем бежит? Но ноги несут его все дальше, руки тянутся к пульсирующему органу, он не может отвести взгляд от жертвы. Жертвы? Побледнев, он обернулся и увидел, что за ним, бесшумно ступая, гонится Аполлоний Губитель, сверкая черными глазами и улыбаясь белоснежной улыбкой, не обещающей ничего, кроме погибели. Сердце заколотилось бы у него в груди, будь оно там. Десница Смерти становился все больше, удлиняя шаг, нагоняя беглеца. Нет! Не могу умереть! Нельзя умирать!