Ангил шел впереди. Он первым несся к Смерти, чтобы броситься в ее холодные объятия и забыть навсегда о прожитых жизнях. Тысячи маленьких миров он являл собой за тысячи прожитых лет. Все бы они уместились на острие пера, но вместо него у лучника были только стрелы. И последний наконечник из эннравира. Остальные знают, что нужно делать, но все равно хотят выйти первыми, — Ангил это чувствовал. Остается надежда, что у них хватит мозгов не идти на верную Смерть раньше времени. Сначала выстрел. Уверен ли он в том, что это сработает? Нет. Но должен сделать этот выстрел, чтобы отомстить за Лизу. Может, специально сказать неверный ответ? Но там, в мире Смерти, его прибытия ожидает не только Лиза. Там все, кого он любил… Все, кого ненавидел… Все они ждут того часа, когда он попадет к ним, но не знают одного: он не может к ним попасть. Не он… не совсем он… не так… Раньше он бы просто забыл, но не сейчас. Многое изменилось за столь незначительный отрезок времени. Он помнит всех, кого потерял, перебирает перед внутренним взором их лица, чтобы сделать себе больно. Да, такова их участь — Смерть. Но сам Ангил… Они не узнают его, если он придет. Не поверят. Лучник видел кошмары с самого своего появления в этом мире. Всегда грыз себя изнутри. За что? Так легко найти причину, когда все желание направлено на самоуничижение. Может, так он хотел почувствовать, каково быть Низшим? Принижал себя, чтобы встать с ними на один уровень. Но это только отдалило его от мира. Он боялся, что увиденное во сне сбудется. Так потерял Варравию и многих других женщин, так потерял друзей и врагов, так потерял… себя… Сколько раз начинал с чистого листа? Сотни? Тысячи? Всегда был слаб, хотел казаться таковым, но на деле лишь давал другим страдать ради собственного удовольствия быть слабым. Ограничил себя, но недостаточно, чтобы быть никчемным, потому и съедает себя изнутри, словно жук-древоточец. Благородно ли принижать себя ради того, чтобы быть с Низшими якобы на одном уровне? или это выглядит как издевательство? Он тут не ради остальных, но ради себя. Хочет видеть гибель мира, зная, что его не постигнет эта же участь. Тешит себя этой мыслью. Но убить же его можно… И что будет тогда? Забвение, пустота, абсолютное ничто. Когда треснет лук, лопнет последняя тетива, воткнется в землю последняя стрела, тогда наступит тьма. Она захватит его целиком, проглотит, перед этим разжевав мощной пастью. Отдых, которого лучник никогда не знал. Солнце сейчас в самой высокой точке. Сегодня все наконец разрешится. Один выстрел а потом… Потом ответы…
Решив отдохнуть, разбили костер. Ада и Медвер ушли в лес, где любовались природой. Они вглядывались в изумрудно-бурую красоту так внимательно, будто никогда больше ее не увидят. Наслаждаясь обществом друг друга, дети гуляли среди деревьев и слушали пение птиц. Один многовековой дуб завладел их вниманием, приковал к себе их взгляды и лишил голоса. Они молча смотрели на него, а внутри у них клокотало непонятное чувство, похожее на восхищение. Но вдруг на ветку сел черный, как бездна, ворон. Он зарылся клювом под крыло, а затем обратил взгляд своих глаз-бусинок на мир снизу: выглядывая кого-то, птица смотрела на деревья и траву вокруг. «Аполлоний сказал, что вороны нас не видят», — думал Медвер, слово в слово повторяя думы Ады. Как только утихло эхо этой мысли, ворон, словно услышав, о чем думают дети, взглянул на них. Мальчик и девочка, не сговариваясь, побежали к остальным, чтобы сообщить: он тут. Медвер бежал позади Ады, чтобы укрыть ее от возможной опасности. А ворон взмахнул крыльями и, гаркнув, взмыл в небо.
Выслушав сбивчивый рассказ детей, Ангил приказал потушить костер, взял у Тайпана граненый флакон и осушил его, натянул тетиву на лук и приготовил стрелу с наконечником из эннравира. Вся их малочисленная группа стояла на краю крохотной полянки посреди леса, всю площадь которой покрывали небесно-белые ромашки. На другом конце слетались черноперые птицы и глядели на застывших путников. Они кружились, образуя вихрь, и наполняли всю округу своим скрежещущим крещендо. Когда птицы единовременно разлетелись в разные стороны, на месте черного торнадо стояла бледнолицая фигура. Меч с характерным звуком выбрался из ножен и блеснул в солнечных лучах. Клинок шептал беглецам о Смерти.