А он сейчас перевесил чаши весов. Вмешался в битву, в которой не нужен. Медвер вытянул руки и смотрел на них, не чувствуя их принадлежности к его телу. Это не его руки, не его тело, сознание, небо, земля, мир… все это — не его… Может, он умер в той таверне? Это все не может быть правдой!
Тень легла на него неподъемным полотном. Мальчик смог разглядеть громоздкую металлическую маску и закрыл глаза. Шмыгнув носом, он попытался прогнать мужчину, но тот почему-то не уходил.
— Уходи! — надрывно кричал Медвежонок. — Оставь меня!
— Отойди, — тихо сказал громиле Ангил и присел рядом с ребенком. — Мед, как ты?
Мальчик не ответил. Даже не шелохнулся…
— Пусть побудет наедине с собой.
Лучник удалился, уведя с собой Тарпана.
Медвер лежал в пыли, ощущая во рту металлический вкус крови, чувствуя ее въедливый запах, исходящий от трупа рядом, думая о себе самом и о том, что произошло за столь короткое время. Боль соседствовала с мерзкой щекоткой, тошнота одолевала даже с сомкнутыми веками, а мысли неслись горным ручьем, привнося всю грязь реальности в когда-то чистое озеро. За что ему это все? Это какое-то наказание? Почему он должен страдать?
С трудом поднявшись на ноги, мальчик медленно побрел к месту, где его ждали остальные. Бросив взгляд на Аду, он увидел, что девочка старается не смотреть на него, избегает его… боится… Лиза старалась улыбаться, но глаза выдавали все ее чувства. Тайпан и Тарпан не скрывали своего удивления, Ангил был ошеломлен, но старался этого не показывать. Медвежонок сел на траву, разглядывая руки убийцы. Это они трясутся или мир вокруг? Все двоилось в глазах, распадалось на тусклые полупрозрачные копии известной ему реальности. Пальцы погрузились в траву, утопая в ее незапятнанной зелени — так детство оскверняется взрослением. Перед ним нависают уставшие кроны деревьев, сквозь которые силится пробиться солнце; между веток ветром проносится белка… Он — убийца… животное… В этом его сила? Он умеет только жестоко убивать? И как управлять этим, если голову заполняет гнев? В деревне они нередко дрались, но Смерть… она оказалась куда страшнее глупых драк…
Мальчик закрыл глаза, обжигаемые солеными слезами и, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, лег на холодную землю. Трава колола открытые участки тела, пытаясь вернуть ему боль, которую он причинил другим.
— Мед… — тихо раздалось у самого его уха. — Ты как?
«Мне больно!» — хотел бы завопить он во все горло, но не смог даже разомкнуть губы. Ее голос ковырял рану, посыпал ее солью и поливал соком лимона. Да, Медвер спас девочку, но какой ценой? Ценой чужих страданий… Если бы он отпустил убегающих солдат, все кончилось бы куда лучше. Как минимум, они были бы живы.
Разве так его воспитывали? Разве хотели бы его родители видеть в сыне убийцу?.. Отец не хотел бы видеть его самого — мерзкого Служителя. А мама… мама полюбила бы его любым, иначе быть не может.
Трещины паники расползались по когда-то нетронутой поверхности души мальчика. Сердце так яро пыталось выбраться наружу, что уже искалечило себя, довело до неистовой боли; ручейки слез сбегали с отвесных склонов лица, бросаясь на спасительную землю, о которую разбивались, теряя самих себя. Мягкая ладонь легла ему на щеку, большой палец поймал капельку, пытающуюся сбежать.
— Мед… чем я могу помочь?
Губы почти сложились в трубочку, чтобы произнести слово «уйти», но он просто не мог сказать ей это. Медвер совсем не хотел, чтобы она ушла, — мальчик желал обратного. Покрытая кровью рука заключила в объятия небольшую ладонь Ады.