— Зачем же колотить себя?
— То, которое… Подождите, что?
— Вы сказали: место, которое больше жалко.
— Так вы меня жалеть вздумали? Как пошло! Сами ведь и набросились!
— Так вы сами остановились! Я просто не успел остановиться.
— А не вы ли после случившегося все еще на мне лежите?
— Я лежу там, где заблагорассудится.
— И что вам на мне?
— Уютно.
— А мне — нет.
— Вы отказались от места на мне, теперь придется терпеть.
— Я бы поменялась с вами местами, если позволите.
— А если не позволю?
Ада оттолкнулась ногой и перекатилась вбок вместе с Медвером, оказавшись на нем.
— Вот, так приятнее!
— Мне оба нравятся.
— Ох уж эти ваши шуточки.
— Вам они всегда нравились.
— А я и не говорю, что не нравятся.
Улыбнувшись, она встала и помогла ему подняться.
— Так зачем мы тут?
— Разве ты не понимаешь, зачем мы зашли туда, где нас будет очень сложно найти?
— Не понимаю…
— Мед… не заставляй меня думать, что ты тупее камня.
— Но я правда не понимаю.
— Я хотела поговорить. Наедине, где нас точно не подслушают.
— О чем?
— Я… ты не заметил, что мы как-то странно начали себя друг с другом вести?
— Как так? Не заметил…
— Ну, в самом начале было иначе.
— В начале мы друг друга почти ненавидели. А сейчас мы дружим.
— Но я чувствую что-то странное… Сначала действительно была дружба, а потом… не знаю, как это назвать. Какое-то воодушевление, что ли…
— Будто внутри все взлетает?
— Да! И вертится еще.
— Угу, я замечал что-то такое… Но разве это не обычные чувства для дружбы?
— А ты раньше чувствовал такое?
— Нет, но… у меня не было друзей. Это ты со всеми в городе общалась.
— Я их всех презирала, — усмехнулась Ада, но затем поникла. — Ненавидела, но хотела быть с ними… Чтобы доказать себе, что я важна для кого-то…
— Ты для меня важна! Важнее всего на свете!
— Не ври! Не может быть такого!
— Но мне лучше знать. Я готов за тебя жизнь отдать…
— Ты… ты издеваешься надо мной…
— Нет, Ада… — Он подошел к ней и крепко обнял. Их лбы соприкоснулись. — Я говорю тебе правду. То, что чувствую.
— Мед… неужели так ощущается настоящая дружба?
— Не знаю. Но знаю, что так чувствуем себя мы. Разве это не важнее «правильных» ощущений?
— Но мне казалось, такое не чувствуют при дружбе… Мама рассказывала, что ощущала подобное, когда они встретились с отцом.
— И что же?
— А то, что это — любовь.
— Разве мы не можем любить друг друга? Мы же друзья.
— Друзья друг друга не любят.
— И мы, хочешь сказать, не любим?
— Мы… Я не знаю, Мед… и хочу разобраться в этом всем.
— Может, стоит спросить у остальных?
— Ты что? Нет!
— Почему? Что случится, если они узнают?
— Они… в городе за такое над тобой смеялись, дразнили…
— Но они же наши друзья. Настоящие.
— Друзья… — Мальчик уже хотел идти обратно. — Медвер, — окликнула его Ада, — давай побудем тут? А потом вернемся и, может быть, спросим.
— Как скажешь. Побудем тут какое-то время.
Она села на землю, а затем откинулась на спину, устремив взор ввысь: облака причудливыми химерами плыли по безбрежному водоему неба. Мальчик лег рядом с ней и тоже следил за тихим ходом шерстистых кораблей.
— Ты никогда не думала, почему они такие?
— Кто?
— Облака… Они так изменчивы, вечно похожи на что-то. У нас в деревне верили, что они принимают форму твоих мыслей.
— Да?
— Ага. Подумаешь о чем-то — через какое-то время увидишь то, о чем думал. Но об этом не говорили в присутствии Авфилафия, служителя Единого Бога. Он не любил такое, говорил, что это ложь.