— А у нас говорили, что облака — это ушедшие на тот свет. Мол, они так за нами смотрят. И все мы однажды станем облаками…
— Красиво…
— Кто знает, может, это действительно так. Что если сейчас на нас с тобой смотрят наши родители? И видят они двух таких разных людей, которые… любят…
— А мы видим их…
— Мед.
— М?
— Все-таки, кажется, я тебя люблю.
— И я тебя люблю, Ада. Мы же друзья.
— Нет, Мед… Люблю не как друга…
Он повернул к ней голову, во взгляде читалось непонимание.
— Как это — не как друга?
Вместо слов Ада, повернувшись на бок, потянулась к нему и поцеловала в губы. Длилось это не больше одного мига, но для них пролетели столетия. Лица их залились краской; никто не вымолвил ни слова. Сердце его колотилось с такой силой, словно желало уничтожить себя о клетку ребер, кровь стучала в висках, напоминая рокот барабанов. Ей не хватало воздуха, она хотела вдохнуть, но не могла даже раскрыть рот. Что-то взаимно притягивало их, расстояние между лицами стремительно сокращалось. Губы их снова соприкоснулись в робком и неумелом поцелуе.
— Я тоже тебя люблю, — прошептал он и снова поцеловал ее.
Словно мир, затемненный грозой, в тот миг, когда ударяет молния, их души осветились доселе неведомым чувством, пылающим в их сердцах неутомимым пламенем. Жар распространялся по венам, словно яд, стремящийся лишить организм жизни, но жар этот дарил им невесомость. Они будто парили над прохладной землей, возносились к неизведанным прериям чувств.
Облака неспешно проплывали над спрятанной от мира долиной и искоса поглядывали на Медвера и Аду, нежно целующимися и старающимися до конца понять, что же они поистине чувствуют. Их не заботил внешний мир, не заботила Смерть, ведь они нашли Жизнь…
Лицо Тайпана заволновалось вместе с водной гладью, в которой отражалось. Он взглянул направо и успел увидеть, как гигант, сбросив с себя одежду, входит в речку. В руках у него был кусочек мыла: смочив его, он начал натирать свое мускулистое волосатое тело. Мышцы перекатывались под кожей, бугрились и образовывали впадины; многочисленные шрамы белели на загорелом теле. Седовласый Служитель сел на берегу, вернув взгляд к потоку.
— Ты не видел Меда и Аду? — спросил старик.
— Не-а, — ответил Тарпан.
— Куда же они подевались?
— Побежали за холм. — Сказав это, гигант на секунду замер.
— Хранить тайны ты не умеешь… — сетовал седовласый. — Но что уж тут. Пусть веселятся, пока могут.
— Мне кажется, они даже очень сблизились.
— Согласен. Я Аду такой счастливой не видел никогда. Глупостей бы не наделали.
— А могут?
— Не уверен. Думаю, нет. Но все равно волнуюсь.
— Не мешало бы всем помыться, — добавил Тарпан и окунулся в воду с головой.
— От меня никогда не пахнет, — напомнил Тайпан.
— Лиза точно давно не мылась. Думаю, ей самой было бы это приятно. Тем более, вода достаточно теплая.
— Что-то мне подсказывает, что он потащит ее в реку ночью. Придется сидеть в руинах, пока они не вернутся. А уйдем куда подальше, молодые натворят дел. Я почти уверен.
— А почему не натворят сейчас?
— Может, и сейчас натворят. Может, не натворят вообще. Как бы не травмировали друг друга.
— Чем же?
— Расставанием. — Вместо ответа, гигант снова окунулся с головой, смывая с себя мыло. — Конечно, было бы славно, продлись эта их привязанность до конца времен, но будем реалистами: все может очень быстро кончиться. Да и кто знает, существует ли между ними то, о чем мы с тобой думаем.
— Я тоже когда-то любил, — пробасил гигант, выходя на берег.
— Ты про Алию?
— Ее тоже, но ты помнишь, чем все кончилось.
— Да, отсутствием взаимности. Но тогда кто?
— Римма… На ней я даже женился.
— И мне не рассказывал! Как же так?
— Она… Ты помнишь, откуда маска.
— Помню.
— Так вот из-за нее все и произошло.
— Что она сделала?
— Сдала меня, вот что. За горстку серебра. Тридцать монет, как сейчас помню.