Ангил слышал странные звуки, но объяснял это присутствием поблизости какого-то животного. Натянув тетиву на лук, лучник внимательно вглядывался в лес, держа свободную руку на конце стрелы и теребя пальцем оперение. Дети, смеясь, побежали вперед.
— Аккуратнее, не напоритесь на людей, — сказал Тайпан. — Эх, молодые, счастливые. Все нипочем.
— И ты таким был? — спросил Тарпан.
— Нет, конечно, я всегда был умным. — Гигант усмехнулся. — Счастливо живут только дураки.
— А сейчас ты несчастен?
— Не надо рушить мою концепцию.
— Понабрался умных слов от Ангила, теперь выкобениваешься.
— Так в этом же все удовольствие! Это как с женщинами. Они же не для мужчин прихорашиваются, а для других женщин.
— Да? Все-все?
— Не все, но многие… Так! Снова ты за свое?
— Мне нравится тебя злить.
— Вижу по твоей звонкой роже. — Тарпан громко засмеялся.
— А ты у нас мастер по жеребцам?
— И по кобылам! У меня коней было больше, чем в тебе росту.
— Это ж в чем считать? в метрах?
— Как дам тебе! — Тайпан замахнулся рукой.
— Не убей только. А то я тебя знаю — рука тяжелая.
— Вот-вот. Думай.
— А если серьезно?
— Что?
— Ты был когда-то молод или пришел стариком?
— Был, но на счастье не было и намека.
— Расскажешь?
— А я не рассказывал?
— Не-а. Столько знакомы, а друг о друге ничего не знаем.
— Ох… Как же так вышло?
— Как-то вышло.
— Ну, я… Родился сразу бледным, думали, мертвый. Сердце едва слышно. Повитуха все-таки увидела, что шевелюсь, хоть и молчу, потому и не выбросила. Рос не самым крепким, сверстники били, издевались. А однажды пошел в лес. Там змею увидел, хотел поймать, а она укусила. Помня советы родителей, сразу побежал в деревню, где укус осмотрели. Он и не опух даже. Вообще ничего. Тут у некоторых начали закрадываться подозрения, что я не самый обычный ребенок. Продолжал взрослеть, помогал отцу в делах — он охотником был. Мне давал только внутренности домой таскать, чтобы мать их готовила, а еще я таскал его вещи на охоте, чтобы не мешались. В один день вижу, змея ползет, длинная такая, яркая. Я к ней. Смотрит так пристально, и я словно понимаю, о чем она думает. Думаю, надо проверить укус. Заставил ее себя укусить, увидел, что ничего не происходит. Дальше начались мои увлечения ядами, и детство кончилось.
— И все? Это то, что запомнилось тебе больше всего из твоего детства?
— Угу… Не было в нем чего-то необычного. Все одинаково.
— Мне жаль.
— Чего тебе жаль?
— Что твое детство прошло вот так.
— Брось, мне так даже больше нравится. А твое?
— Мое… На самом деле, примерно так же… Родился обычным ребенком, но стал быстро расти, обрастать мышцами, делал всякую тяжелую работу, а потом повзрослел, полюбил… Дальше знаешь.
— М-да, так и живем, хоть и стареем медленно. Ты вообще стареешь?
— Не уверен. Вроде, да, но очень неторопливо.
— Мое старение медленнее людского в несколько раз, но век мой не вечен. Ха, забавно даже. Ты проживешь намного больше меня.
— Но уже не так счастливо.
— Мило. Я почти плачу. Что уж тут поделаешь, Смерть придет за всеми.
— Кроме Ангила. И мы не знаем, как будут стареть Ада и Мед, если будут.
— Это будет трагедия — если кто-то из этих двух любящих сердец состарится сильно раньше.
— Никто не отменял…
— Самому? Ну нет уж. Если у меня есть шанс выжать дополнительные денечки из этой скупой старухи-Жизни, я им воспользуюсь. Смерть меня не получит раньше срока.
— Будешь мучить себя?
— Рана зарубцуется, останется шрам, но Жизнь продолжится. Поэтому я всегда за то, чтобы встречать Смерть, смело глядя в ее пустые глазницы, но не идти ей навстречу.
— Тут согласен. Но ведь сейчас мы продолжаем идти от нее. Убегаем от Губителя.