С тихим ругательством Чарльз попятился, едва не лишившись пальцев.
— Тупой пёс! — прорычал он, в то время как собака продолжала стоять на страже, защищая Элизу. — Думал, запер тебя снаружи.
— Бак всегда находит дорогу ко мне, когда он мне нужен, — подала голос Элиза, и её голос дрожал от эмоций. — Поэтому мой отец — мой настоящий отец — и подарил его мне. Чтобы он присматривал за мной. Чтобы защищал от таких, как ты.
— Что ж, у меня для тебя новость, принцесса, твой настоящий отец мёртв, — огрызнулся Чарльз. — И этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай.
С последним тихим ругательством он хлопнул дверью спальни, оставляя Элизу и собаку в темноте.
— О, Бак… — Элиза обняла мохнатую шею и уткнулась лицом в густую шерсть большого пса. — Почему он не оставит меня в покое? Я знаю, мне не следовало делать… то, что он застал. Но я никогда… никогда не думала… — Последние слова потонули в слезах, и сердце Меррика сжалось от её тревоги, страха и стыда. Он чувствовал её чувство вины и непоколебимую уверенность в том, что в этом как-то она виновата — уверенность, что Чарльз оставил бы её в покое, если бы не застал её за чем-то «неправильным».
«Наверное, она трогала себя… доставляла себе удовольствие, — подумал он, и сердце сжалось от боли, когда он наблюдал за её рыданиями. — Именно поэтому она так расстроилась, когда впервые позволила мне коснуться её — это вернуло воспоминания, подобные этому. Вернуло всё то чувство вины и позора, которое она испытывает прямо сейчас, в этот самый миг».
Элиза не просто смотрела, как он и старейшины, — она проживала это заново, осознал он. И только боги ведали, что будет дальше. Он в последний раз взглянул на рыдающую девушку и пса, который тихо скулил и лизал её щёки, а затем обернулся к старейшинам, чтобы потребовать немедленно прекратить это испытание…
И тут картина изменилась.
* * *
Была весна. Элиза чувствовала это в мягких, тёплых потоках воздуха, ласкавших кожу, пока она шла домой. Её старшая школа находилась всего в миле от дома, где она с матерью жила вместе с Чарльзом, и она предпочитала ходить пешком, а не ездить на вычурном красном кабриолете, который он подарил ей на семнадцатилетие.
Подарок, ага. Скорее, подкуп. Какое-то время отчим думал, что сможет как-то купить её расположение новыми игрушками и нарядами, но Элиза положила конец этой идее так быстро, как только смогла. Её не интересовало ни его огромное богатство, ни всё, что он мог ей дать — она просто хотела, чтобы он оставил её в покое. К сожалению, это начинало казаться всё менее вероятным. Вместо того чтобы отступить, он усиливал своё внимание, постоянно пытаясь застать её одну, чтобы прошептать что-нибудь гадкое на ухо или позволить себе неуместные прикосновения.
Элиза ненавидела то грязное чувство, которое он в ней вызывал, когда касался её, даже когда просто смотрел. Ненавидела мерзкие, пошлые вещи, которые он говорил, когда знал, что рядом никого нет. Она думала попробовать как-то записать его, а потом включить запись для матери, но была уверена: это ничего не даст. Мать догадывалась, что между дочерью и мужчиной, за которого она вышла замуж, происходит что-то неладное, но не знала точно, что именно, и, что хуже всего, не хотела знать.
«Если бы она только послушала меня», — думала Элиза, пиная камешек на гравийной дорожке. Хотя дом находился всего в миле от школы, он стоял в глубине участка, за коваными воротами с изящным узором и живой изгородью настолько высокой и колючей, что перелезть или пролезть под ней, не исцарапав себя в кровь, было невозможно.
Элиза вздохнула. Она прекрасно знала, почему мать не хочет слушать — ей просто не хочется слышать. Не хочет знать, чем занят её муж. Потому что если бы она послушала Элизу и поверила её словам, ей пришлось бы съехать, потерять всё, что дал ей второй брак. А мать Элизы слишком любила свой большой дом, меховые шубы и «Мерседес LX», чтобы пойти на такое.
Элиза пнула ещё один камень. Пока был жив её отец, они жили в страшной бедности. Нищими, но счастливыми. И ей не приходилось существовать под постоянной угрозой прикосновений против воли. Порой эта угроза казалась огромным тяжёлым камнем, висящим на шее. Он был невидимым — кроме Элизы, его никто не видел. Но он постоянно тянул её вниз, давил на неё даже тогда, когда она была с друзьями и пыталась быть счастливой.
«Ещё всего несколько месяцев, — напоминала она себе. — Ещё несколько месяцев и я уеду отсюда, поступлю в университет». И этого добилась она сама, получив полную стипендию на обучение во Флоридском университете.
Это был не самый престижный университет. Чарльз предлагал отправить её в Браун или Гарвард, если она просто позволит ему… Элиза отогнала эту мысль. Она выбрала университет во Флориде, потому что там были готовы оплатить всё: от обучения и учебников до жилья и питания, лишь бы она поддерживала успеваемость. А Флорида находилась на другом конце страны — более чем в тысяче миль от Орегона. Элиза не могла дождаться, когда увеличит это расстояние между собой и отчимом. Чтобы окончательно оставить позади это ужасное время в своей жизни и больше никогда не оглядываться.
Её единственной тревогой был Бак. Он уже состарился, но всё ещё защищал её — он несколько раз спасал её, когда Чарльз позволял себе слишком много. «Всё же он не решился бы на это со мной», — неспокойно убеждала себя Элиза. Это было бы уже через край, даже для Чарльза. Он же понимает, что не отделается от последствий — разве нет?
Невольно, с пугающей ясностью всплыли в памяти его слова, сказанные накануне вечером: «Этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай, принцесса». Неужели он настолько отчаянно хотел её — хотел затащить в постель? Годами он делал вид, что всё, что он пытается сделать, — это какая-то игра: смеялся и шутил, словно между ними существовала некая тайная шутка. Разумеется, Элизе это совсем не казалось смешным, и в последнее время — с тех пор как он застал её за тем, как она трогала себя, когда думала, что дверь заперта, — Чарльз тоже, похоже, перестал находить в этом что-то забавное. Казалось, он видел, как она ускользает от него, всё ближе подбираясь к университету и к свободе от него навсегда. Но неужели это действительно доведёт его до отчаяния настолько, чтобы он перешёл к принуждению? Вряд ли…
С тревогой отогнала она неприятную и пугающую мысль и снова вернулась мыслями к Баку. Мать обещала присматривать за ним, когда Элиза уедет в университет, но Элиза боялась, что она не слишком-то сдержит слово. Мать всегда была занята какими-то пустяками: шопингом, вечеринками и игрой в бридж с другими дамами, чьи мужья были настолько богаты, что могли позволить себе практически всё что угодно.
А вдруг мать забудет покормить её любимца? Или, что ещё хуже, позволит Чарльзу отвезти его в приют? Было очевидно, что Бак ему не по нраву: он видел в нём ненавистное препятствие, нечто, мешающее получить желаемое.
«Но он ведь не станет вредить Баку, правда?» — неспокойно спросила себя Элиза. Он не мог быть настолько жестоким. Он же знает, что Бак — единственное, что связывает её с настоящим отцом.
«Держи, солнышко, — вспомнила она слова отца, когда он положил ей на колени извивающийся меховой комочек. — Его зовут Бак. Нравится?»
«О, папочка, он идеальный! — Она приподняла щенка, чтобы рассмотреть получше, и ахнула. — Его глаза!»
«Да, в нём есть гены хаски, а у них иногда бывает такая мутация. Один глаз голубой, другой жёлтый. Мне нравится».
«Мне тоже. — Она крепко прижала извивающегося щенка к себе, смеясь, когда его мокрый язычок коснулся её щеки. — Они прекрасны».
Отец рассмеялся. «Я думал, тебе понравится. Ты только береги этого малыша, Элиза. Он вырастет в большого, сильного, преданного пса — он будет защищать тебя, даже когда меня не будет рядом».
Слёзы выступили на глазах Элизы при воспоминании об этих словах. Её отец служил в морской пехоте. Этот пушистый щенок, превратившийся в огромного, верного защитника Бака, стал ранним подарком на её восьмой день рождения, потому что отца отправляли в командировку, и он не смог бы присутствовать на празднике.