Архиепископ понимал, что, разгорись это пламя, и власть культа сможет спасти только чудо. Но вот чудес в его распоряжении как раз и не было. Из-за чрезмерного властолюбия и нечестной игры предыдущего архиепископа Тысячеликий отвернулся от своих верных служителей. Много лет Симон хранил эту тайну вместе с ближайшими сподвижниками, но было еще слишком много тех, кто видел чудеса господни своими глазами и теперь удивлялся, что их не осталось. Лишь безупречное имя церкви могло спасти веру, а тут вдруг такое...
Потерять Фабио было жаль. Но с другой стороны, в последнее время Крешт стал изрядно зарываться. Одна эта самодеятельность с оборотнями чего стоит! Зачем епископ Ратонский обхаживал посла, Симон не знал, но в последние недели тот ходил довольный, как обожравшийся дракон, и намекал на некий прорыв, который должен поспособствовать новому возвеличиванию церкви. Периагон не слишком-то верил в прожекты епископа, подозревая, что означенное возвеличивание выльется в очередной виток не совсем законного обогащения. Но теперь вот отчего-то было тоскливо, и занозой засела мысль, что, возможно, он напрасно не расколол Фабио. Вдруг и впрямь что-то важное упустил?
Впрочем, шанс спасти хоть что-то еще оставался, и Симон с нетерпением ждал сообщения о том, что следственные мероприятия в доме епископа Ратонского завершены, а значит, отцы церкви могут забрать хранившиеся там реликвии. Ну, чисто номинально, хотя что-то и могло ускользнуть от взгляда сыскарей. Что-то, чему они не придали значения, а для Периагона окажется определяющим знаком от, считай, уже покойного Фабио. Но на самом же деле архиепископа больше всего волновал тайник, о котором сам Крешт ни сном, ни духом не ведал. Симон всегда считал, что самое ценное нужно хранить на виду, причем подальше от себя. Каминную полку в гостиной дома епископа он зачаровывал лично в течение трех недель, пока хозяин отсутствовал в городе по делам церкви. При этом использовал один из старинных артефактов, доставшихся еще предыдущему архиепископу – Тивальду – от Тысячеликого. Пусть расточительство, ведь новых поступлений уже не будет, но некоторые вещи нельзя ни уничтожить, ни выставлять напоказ. Впрочем, тогда Периагон надеялся, что все не так плохо и божественная сущность вновь обратит взор к своей пастве. Как оказалось, напрасно. А почти идеальный тайник остался. Ни один маг, не принадлежащий к высшему духовенству, не смог бы открыть его без вреда для себя. Смертельного вреда. Да его и разглядеть-то смогли бы очень немногие. Увы, Симон понимал, что как раз таки вездесущий королевский бастард имел все шансы оказаться в числе избранных. И это беспокоило больше всего. Периагон слабо представлял, чему именно из родовой магии могла быть обучена лучшая ищейка Аксентия II. Хуже того, за свою отнюдь не короткую жизнь он так и не смог выяснить всех возможностей монаршей семейки.
Неведенье бесило. Ожидание – тоже. Архиепископ из последних сил сдерживался, чтобы не начать крушить кабинет или бессмысленно орать на подчиненных. Не дождутся! Никто не должен знать, каким ударом для него стал арест Фабио и обыск в его доме! Чтобы отвлечься, Симон принялся мысленно составлять список документов, хранящихся в каминном тайнике. Периагон не был дураком и понимал, что нельзя все яйца складывать в одну корзину. Подобных схронов у него имелось десятка полтора, причем опасные свидетельства в них были перетасованы отдельными отрывками. Полную картину секретов святой церкви можно было составить, лишь собрав вместе содержимое всех тайников. Из одного же мальчишка мог получить лишь разрозненные свидетельства о делах, никак не связанных друг с другом. И все же Джареду Тернесу нельзя было отказать в уме и упорстве. Даже зацепив крошечную ниточку, он был способен распутать весь клубок.
Вот поэтому Симон и пытался сейчас вспомнить, что же именно могло попасться в руки королевскому бастарду, и в то же время гнал от себя мысль о том, что мальчишка таки добрался до схрона. К сожалению, большинство тайников создавалось почти четверть века назад, и память не сохранила всех подробностей. Нет, точный список, закодированный лишь одному архиепископу известным шифром, существовал. Но он был выбит на барельефе в одном из отдаленных храмов, и едва ли кто-то понял бы верховного прелата, сорвись он сейчас туда копировать рисунок. Это бесило тоже.