И я напоминала себе, что он бьется вовсе не ради меня. Им движет долг, и более того, он отказался увести меня отсюда, и опасности я продолжаю подвергаться в том числе из-за его эгоизма.
Мы снова шли вперед после очередной расправы над хаотами, и я решилась заговорить:
— Как вы думаете, далеко еще до этого прорыва?
— Не имею ни малейшего представления.
— А вам не тяжело постоянно в броне?
— Пугаю? — осведомился он странным тоном.
— Нет. Скорее наоборот, — призналась я честно. — Беспокоюсь о своем будущем. Вдруг вы устанете так, что не сможете держать меч.
— А наоборот от пугаю — это что? — озадаченно спросил он.
У них в броне что, мозги отключаются? Но вслух я это спрашивать, разумеется, не стала. Опасно так-то злить вооруженных людей.
— Привлекаю, наверное, — предположила я.
— Не веселю? — стало понятно его удивление.
— В вашей броне нет ничего смешного, — уверила я.
— Привлекаю, значит, — задумчиво произнес он.
— Вы в броне похожи на рыцаря, а это архетип героя, который весьма привлекателен, — поспешила я развеять его заблуждения. — Ничего более.
— Ну-ну, — словно бы насмешливо откликнулся Шарль.
Но мне послышалась в его тоне растерянность. Которой, разумеется, быть не могло, и мне просто сложно понять Шарля, когда я не вижу его лица.
— А вы так и не ответили, — заметила я.
— Мне не тяжело. Это естественная форма для кадхаи. Она не утомляет. И, пока я жив, я не выроню меч.
— Это успокаивает, — признала я. — А разве вы не бессмертны?
— В теории кадхаи могу жить вечно. Но хаоты могут причинить нам непоправимый вред. Да и вечная жизнь утомляет. Поэтому кадхаи умирают.
— Жизнь утомляет? — поразилась я.
— Странно звучит, не так ли? — словно бы усмехнулся он. — Но я видел тех, кто готов уйти. Долгая жизнь — это всегда потери. Родных, привычного мира, воспоминаний. Неизменны лишь сражения. Но битва ради битвы теряет смысл. Когда больше не за что сражаться — откуда взять силы, чтобы продолжать?
— А за что сражаетесь вы? — мне стало интересно.
Шарль ответил не сразу. И ответ его прозвучал как-то не слишком уверенно.
— За свой мир. За будущее. За свое счастье.
— И что же для вас счастье?
— Семья. Любимая женщина. Мой ребенок.
— Разве вы не были счастливы со своей женой, даже без ребенка? — полюбопытствовала я.
— Был, — словно бы нехотя ответил он.
— И зачем же вы разрушаете свое счастье?
— Шайна, не задавайте вопросы, ответ на которые вы не хотите услышать. Поверьте, я отнюдь не рад, что запечатлен с вами. Но у меня нет выбора. И ребенок — это компенсация за все неудобства, какие я вынужден терпеть из-за запечатления.
— Здорово, — не удержалась я от иронии. — А мне какая компенсация? У меня неудобств-то побольше будет.
— Я могу обеспечить вас максимальным комфортом, — заметил он. — Вы не будете ни в чем нуждаться. Не будете знать ни в чем отказа.
— Так поэтому ваши женщины не бегут от запечатления, как от чумы? И, кстати, в вашей формуле счастья любящая женщина не обязательна?
— Любить можно только ту, кто отвечает взаимностью, — назидательно ответил Шарль.
— Да ладно? И с каких это пор?
— Всегда. Если любовь безответна, она сжигает саму себя.
— Это так у кадхаи?
— Да.
— М, ясно, — максимально нейтральным тоном произнесла я.
Кажется, это было не слишком удачной идеей, говорить о чувствах с этим кадхаи. Даже если предположить, что он готов строить со мной счастливую семью — долго эти попытки не продлятся. Я никогда не смогла бы влюбиться в Шарля.
— Я удовлетворил ваше любопытство? — насмешливо спросил он.
— В целом, да. Но, знаете, я не привыкла жить за чужой счет. И мне нравится моя работа. А ваша безотказность наверняка не будет распространяться на мое желание отправиться в очередную экспедицию, верно?
— И к чему вы клоните?
— Все еще не вижу, в чем моя выгода, — сообщила я сердито.
— В выполнении своего предназначения, — так же сердито ответил он.
— Ну, спасибо. Я что, по-вашему — инкубатор?
— Как я уже сказал, не задавайте вопросы, ответы на которые не хотите знать.
— О, прекрасно! — разозлилась я.
Кажется, в формуле счастья этого кадхаи под любимой женщиной подразумеваюсь вовсе не я. Не то, чтобы мне хотелось на это место, но низвести меня до уровня машины для воспроизводства — это уже слишком! Да и с чего он взял, что, если я рожу ребенка, то кому-то его отдам? Даже если этот кто-то — его родной отец!