Измайлов перевёл взгляд в иллюминатор, слегка прищурившись. Где-то там, за этой прозрачной синевой, была орбита на которой он совершил три витка. Такая вот неофициальная экспедиция.
Как всё изменилось с тех пор. Там, в невесомости, всё казалось простым. А теперь? В мутной воде на Земле каждый шаг — как по болоту: вроде бы твёрдо, а через секунду — трясина.
Он вспомнил, как смотрел на Землю сквозь маленький круглый иллюминатор. Тогда планета казалась мирной и далёкой. Всё на ней было будто игрушечное — города, границы, самолёты… И не было видно ни врагов, ни интриг, ни педофилов в сутанах, ни мальчиков с разорванными судьбами. Только мерцающий шар, прекрасный и безмолвный.
Но там, на орбите, он понял главное: чем выше поднимаешься, тем яснее видишь, как мало у людей времени. И как легко сломать то, что строится поколениями. Поэтому он и вернулся — не героем с лентой, а просто человеком, который знал цену времени.
Генерал слегка прикрыл глаза. Но не заснул. Просто дал себе минуту, между прошлым и будущем. Между Варшавой и Москвой.
За спиной едва слышно вздохнул Иванихин, переворачиваясь на другой бок.
Самолёт шёл точно по расписанию, время до посадки: 47 минут.
Чкаловский встретил нас плотным утренним туманом и щемящей прохладой, как бывает под Москвой в марте. На дальнем краю лётного поля уже дымили выхлопами дежурныя «Волга» из гаража Комитета. Из салона первым вышел я, за мной Иванихин, ещё не до конца проснувшийся, но уже собравшийся. Внизу у трапа ждал местный особист:
— Добро пожаловать, товарищ генерал, — коротко произнёс подполковник и кивнул в сторону машины. — Транспорт на площадь готов.
Путь до Лубянки проехали молча. Иванихин сидел впереди, рядом с шофёром, не задавая лишних вопросов. Измайлов молчал на заднем сиденье, поглядывая в окно. Серый снег, потрёпанный мартовским солнцем, лежал на тротуарах. Москвичи сновали по делам, ничего не зная о том, что в их столицу только что привезли доказательства войны, о которой не напишут в газетах.
На парковке у второго подъезда генерала уже ждали. У кабинета дежурного он задержался лишь на минуту, чтобы расписаться в журнале прибытия. Дальше — знакомый коридор, массивная дверь с табличкой «Комната совещаний», а в глубине — его временный кабинет.
Он снял пальто, повесил его на спинку стула, и кивнул Иванихину:
— Иди, отдыхай. Если уснёшь — не беда. Всё равно сейчас, пока не доложусь никуда не двинемся.
Лейиенант усироился в углу, у стены, молча.
Измайлов уселся за письменный стол. Вытащил папку с рабочей тетрадью. Дернул завязку, внутри бумаги, заметки на небольших листочках, листы с пометками. Поверх них он положил чистый, чуть шероховатый лист.
Подвинул чернильную авторучку. Стряхнул мысленно всё лишнее.
И начал писать:
Председателю КГБ СССР
товарищу Андропову Ю. В.
От начальника…
Почерк был уверенным, чётким, с лёгким уклоном влево. Слова ложились ровно, строчка к строчке. Он писал медленно, вдумчиво, как всегда делал это в важных случаях, когда надо было не просто донести информацию, а расставить акценты.
Рапорт рождался как операция, точно, строго, без эмоций. Но между строк, была скрытая тревога: если теперь не нажать на нужные рычаги, эта раковая сеть в Польше прорастёт еще глубже. А потом будет поздно.
Коридоры Лубянки по ночам дышат иначе — глухо, сдержанно, будто здание само внимает чужим шагам. Пакет с рапортом уже лежал на столе: бледный картон, плотный сургуч, нитка натянута, как струна. Внутри — не просто бумага. Там было то, что могло перевернуть представление о текущем моменте. Сведения, которые не подлежали сомнению. Фотографии, негативы, записи и краткое изложение — без художеств, но с выверенной аналитикой.
Измайлов поднялся, взял пакет в левую руку, поправил пиджак. Тяжесть не от бумаги, а от содержания. Коридор встретил пустотой. Свет ламп под потолком плавно угасал в конце прохода. Рядом с дверью без таблички, а только с номером никого не было. Только в предбаннике, у вент канала сидел сутулый секретчик с крошечной пепельницей и какой-то замусоленной папкой. Увидев приближающуюся фигуру, поднялся, подтянулся.
— Всё готово? — голос его был привычный, без интереса, но с внутренним вниманием.
— Готово. Председателю, немедленно, через фельдегеря.
Секретчик вытянул руки, как при приёме знамени.
— В личную почту, под роспись.
— Принято.
Пакет ушёл за глухую дверь, а в предбаннике снова стало тихо.