И чем глубже они копали, тем страшнее становилась правда. Оказалось, что Филипченко был завербован немцами ещё до войны. Его ненависть к советской власти, тщательно скрываемая под маской образцового краскома, сделала его идеальным кандидатом для абвера. Получив задание от Хрущёва, он немедленно явился к своим немецким хозяевам.
Вместо того чтобы организовывать подполье, он его систематически уничтожал. Он лично сдал гестапо несколько групп антифашистов на Украине и в других местах. Он завёл в засаду и полностью разгромил один из партизанских отрядов, который должен был действовать в окрестностях Ровно. Он не просто предавал — он руководил одним из ключевых отделений местной контрразведки абвера — «Абвер небенштелле Варшава», которая занималась подготовкой и заброской диверсантов уже в советский тыл.
Он был не просто волком в овечьей шкуре — он был пастухом, который сам вёл стадо на бойню. Ущерб, нанесённый им, был невообразим: десятки, если не сотни погибших патриотов, проваленные операции, потерянные тайники с оружием. И всё это время он считался героем, его ставили в пример.
— Теперь понятно, почему у них здесь всё так хорошо организовано, — сказал Сорокин, когда пазл окончательно сложился. — У них был свой человек на самом верху нашей разведки. Он знал наши методы, наши шифры, наши планы. Мы воевали со зрячим противником, будучи сами слепыми. Но теперь мы прозрели. Благодаря тебе Филипп, благодаря твоим камешкам для зажигалки.
Глава 16
Операция по аресту была разработана до мелочей. Никаких громких задержаний на улице — его должны были взять тихо, в одном из служебных кабинетов в штабе фронта, куда его вызовут под благовидным предлогом.
Измайлов как человек, начавший это дело, был вызван в Лодзь для участия в финальном акте. Он стоял за дверью кабинета, слушая ровный, уверенный голос Филипченко, докладывавшего о своих «успехах», и его сердце колотилось от смеси ненависти и торжества справедливости.
Он думал о тех ребятах-подпольщиках, которых этот нелюдь отправил на смерть. Он думал о партизанах, расстрелянных в лесу. И он понимал, что сейчас вершится правосудие.
Когда в кабинет вошли оперативники, Филипченко даже не сразу понял, что происходит. На его лице отразилось сначала недоумение, потом осознание и, наконец, звериная ярость. Он попытался выхватить пистолет, но был сбит с ног и закован в наручники.
Глядя в его полные ненависти глаза, Измайлов не чувствовал радости. Он чувствовал тяжёлую, ледяную усталость и ещё понимание того, что эта победа, лишь одна из многих, которые ещё предстоит одержать на этом бесконечном, невидимом фронте.
Суд над капитаном-предателем Филипченко был скорым и закрытым. Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания. Приговор был приведён в исполнение немедленно. Справедливость восторжествовала.
Для лейтенанта Филиппа Измайлова это дело стало боевым крещением, которое определило всю его дальнейшую судьбу. Он остался в Варшаве, продолжая свою тихую охоту на теней. Война в городе не заканчивалась. «Смерш» выкорчёвывал остатки немецкой агентуры, ловил диверсантов, вскрывал заговоры националистов.
Измайлов прослужил в контрразведке польской столицы до 1950 года, став одним из самых результативных оперативников. На его личном счету к тому моменту было порядка тридцати выявленных и обезвреженных агентов иностранных разведок. Он научился видеть мир по-другому. Для него не существовало мелочей: случайно оброненная фраза, необычный покрой одежды, слишком быстрый взгляд, брошенный на часы — всё это могло стать началом новой запутанной истории.
В 1950 году его, как опытного специалиста, перевели на другой, не менее важный участок невидимого фронта — на Дальний Восток, в радиоразведку. Новые враги, новые методы, но суть работы оставалась прежней — защищать Родину от тех, кто желал ей зла. Но не хватало технических знаний и он поступил заочно в Московский институт инженеров связи.
Сейчас, летя над Атлантикой, думал: «вот сейчас, все такие были бы, как они, простые, надёжные, без двойного дна.»
Он прижался к холодному стеклу и мельком взглянул на крыло. Где-то внизу была Куба. Где всё будет не так просто.
Гавана, 19 часов спустя
Ночная Куба встретила влажной жарой и отчетливым запахом солёного воздуха. Пальмы казались нереальными после московских берез и елей.