Свидетели: Первый — Пшемыслав Ковальский — одногруппник, сын директора мясокомбината. Живёт по адресу: Ставки 11, кв. 5. Второй — Рышард Левандовский, сосед по подъезду, студент-архитектор, отец работает в воеводской прокуратуре. Оба подали идентичные заявления, текст совпадает на 91,7%. Подозрение на предварительную координацию.
Дополнительный анализ: в ноябре 1981 Сверчевский участвовал в конфликте с гражданином ГДР, закончившемся дипломатическим вмешательством. Потенциальная склонность к провокационному поведению.'
Картинка слегка дрогнула. В интерфейсе проявилось: «Запрос на углублённый анализ? Включить сбор информации из открытых источников и зашифрованных протоколов?»
Подтверждение было отдано мгновенно. Запрос ушёл в работу.
Инна, вернувшись на кухню, открыла холодильник, долго смотрела в пустоту, затем тихо спросила:
— Этот тип… Сверчевский. Он специально подстроил? Или просто трус?
Мой ответ прозвучал ровно, и без эмоций:
— Судя по тому, что и как происходило, он трус, но имеет прикрытие, скорее всего от отца. Он опасен. Но такого не жалко.
Она поставила чайник, прижалась к столу локтями.
— Нас вызовут в суд?
— Думаю да… Милиция уйдет в сторону и умоет руки…
— Как ты думаешь, наш особист уже в курсе?
Кивок мой был почти незаметен.
«„Муха“ во время инцидента была рядом, да и „Птичка“ парила над нами. Их камеры всё записали. Это наш не убиваемый козырь. Вопрос только в том КАК объяснить происхождение этих доказательств. А значит, ждём звонка, или визита.»
Чайник закипел. Инна налила по чашке и впервые за весь вечер улыбнулась — устало, почти извиняясь:
— Ты ещё хотел бы поехать на склон?
Ответ прозвучал мягко, но уверенно:
— Теперь — особенно.
На следующее утро, в штабе госпиталя дежурная подняла взгляд от журналов и сухо произнесла:
— К вам, товарищ Борисенок, пришли. Просят пройти.
За дверью с табличкой без фамилии ждал человек лет сорока, в гражданском костюме, но с выправкой, не оставляющей сомнений в происхождении. Лицо спокойное, серые глаза внимательные. Поприветствовал он меня нейтрально:
— Доброе утро. Прошу, садитесь. Будем говорить коротко, по-деловому.
В комнате пахло бумагой, табаком и чуть-чуть — гвоздикой. На столе — кипа папок, печатная машинка и чашка уже остывшего кофе.
— Меня зовут капитан Лаптев. Как вы уже наверное догадались, что я из особого отдела. Вам, надеюсь, объяснять не нужно, кто мы и чем занимаемся?
— Примерно представляю.
— Хорошо. Тогда к сути. Вчерашняя история с польской милицией. Доклад я получил. Довольно обстоятельный, даже без наших усилий. Имеется некий господин Сверчевский, студент юридического факультета. Имеет хорошие связи. Его семья — близка к верхушке партии. Ваше поведение, с их точки зрения, — провокационное. Подали заявление. Но на этом фоне возникает масса вопросов, на которые я должен получить честные ответы. Для начала: вы действительно применили силу?
Прямой взгляд в глаза. Ни давления, ни угрозы.
— Был вынужден. Иначе бы он нас не пропустил. Человек вёл себя агрессивно, создавал препятствие для вывоза пострадавшего. В машине — ребёнок, травмированный взрослый. Объяснял, просил. Ответом было хамство. Пришлось действовать аккуратно.
Лаптев поднёс ко рту чашку, глотнул, поморщился, но пить не перестал.
— А если бы это был наш офицер, в такой же ситуации?
— Вёл бы себя так же — получил бы по заслугам. Независимо от звания и статуса.
Наступила пауза. Капитан разглядывал меня внимательно, как будто искал трещины или фальшь. Не нашёл. Улыбнулся чуть заметно.
— Ведете себя, как врач на приёме, чётко, по делу, без истерики. Это хорошо.
Открыл папку, вытащил лист с отпечатанным текстом.
— Мы уже провели проверку. Свидетели — есть. Мать ребёнка и ваш польский знакомый. Сосед по дому характеризует вас положительно. Все собранные мной материалы в вашу пользу. А вот сторона «потерпевшего» оказалась куда как интереснее. Связи с МВД, поездки в Вену, крупные суммы в валюте. Есть подозрение, что господин Сверчевский-младший занимается не только учебой.
Сложив листы обратно, Лаптев закрыл папку.
— Ваша задача сейчас — не геройствовать, не вступать в конфликты, даже если очень хочется. Вы человек на виду. Советский специалист. С такими, как вы, у нас теперь особый порядок. Потому и беседуем.
Выражение лица оставалось деловым, но голос стал чуть мягче:
— Мы о вас уже кое-что знаем. И не только из анкет. Ваш переход в Варшаву, рекомендации, поведение в Минске, участие в учениях — всё это отражено в материале. И знаете что?