Постепенно, не прошло и месяца, мы стали с Андреем неплохими приятелями, мне даже удалось вытащить его несколько раз на игру в бильярд. Он привык ко мне, и даже, льщу себе, ему было интересно говорить со мной. Я знал, с одной стороны, раз в сто меньше его, нормальную профессию я так и не получил, не до того было, но отсутствие теории я с лихвой окупил жизненной практикой, а вот у Андрея все было наоборот – огромный багаж энциклопедических познаний и небольшой жизненный опыт. Правда, сам он полагал, что неприятность с лицом (а пострадал-то он, между прочим, по собственной глупости) и покушение дают ему право думать, что он в жизни повидал немало. Справедливости ради замечу, что всем людям свойственно думать, что их-то опыт самый крутой из всех. Еще, и это было видно, Андрей меня жалел. Вот странность, которую я не могу объяснить себе – даже если ты богат, успешен и знаменит, но гей, но для многих «нормальных пацанов» ты все равно болтаешься где-то в самом конце иерархической лестницы успеха, вместе с бомжами и другими маргиналами. Я бы поспорил – но к чему? Меня такое положение пока устраивало. Так и получалось, Гриневы взяли надо мной шефство, разве что не усыновили.
А я тем временем пролезал в их семью, как змея в едва видимое отверстие, я питался их счастьем, как пиявка кровью. Я смотрел на них, изучал их, пытаясь препарировать их мысли и чувства. Мне было интересно – действительно ли они так любят друг друга? Я исподтишка наблюдал, как они смотрят друг на друга за столом, я запоминал, как они не спешат разнять руки, даже если пальцы переплелись случайно. Я запоминал и пытался описать, как Катя привычно опирается на плечо мужа, когда они оба стоят в прихожей, провожая гостей, как Андрей тут же обнимает жену за талию, еще плотнее прижимая к себе. Мне удалось снять на камеру (с позволения, конечно же), как они гуляют по осеннему лесу. Тогда мы большой компанией выбрались на пикник – последний в году. Для двадцатых чисел ноября погода стояла отменная: относительно тепло, и что важнее – сухо. На берегу озерка был разведен костер, кто-то занимался мангалом, кто-то танцевал – странное, сюрреалистическое зрелище, скажу я вам. Львиную долю времени я снимал Гриневых. Потом я по сто раз прокручивал некоторые моменты и сидел, глупо улыбаясь, потому что радость – тихая, скрытая, но все равно ощущаемая всеми, исходила от этой пары. Вот Катя подошла и что-то спросила у Андрея, он кивнул, и она, прежде чем отойти, потянулась, быстро поцеловала его в щеку, провела по другой щеке, с ожогом, рукой – так нежно, так любя, так, что стало понятно – привычный, отработанный до автоматизма, но такой важный для них жест. Или вот. Андрей подошел и, пока Катерина что-то рассказывала соседке по бревну, наклонился и откусил с её шампура кусок мяса. Катя заметила, стала возмущаться, но веселый смех смазал все впечатление от гневной тирады, да и Андрей при этом жевал шашлык с таким примерно-покаянным видом, что через секунду смеялись все.
Они были идеальной парой, а таких не бывает, я знаю точно. Вся моя жизнь, жизнь тех, кто был рядом, доказывала – так не бывает! Должны, обязаны быть скелеты в шкафу – у него или у нее. Она мне все рассказала про себя, значит – у него?
Я понимал, Андрей не будет со мной откровенничать так, как Катя, поэтому оставалось только гадать. Чем больше я размышлял об этом, тем вернее казалось предположение о том, что Андрей кристально чист перед женой. И когда он мог согрешить, обмануть? Весь день он проводил на службе: не отлучаясь никуда и никогда, потом сразу же ехал домой, и на работе не задерживался. Секретарша? Как назло – подруга семьи, как и многие другие работники фирмы Андрея. Но главное, Андрей любил Катю, любил так же, как и раньше, а может больше, нежнее, мы же все относимся к вещам, к которым привыкли, с большим трепетом.