Андрей был сильнее Кати, он был деревом, она вьюнком, он был основой их отношений, ведущим, командиром, а Катерина, с благодарностью принимая его заботу, лишь следовала за ним. Но у Андрея была слабость, и слабостью его была – любовь. Он дышал своей Катюшей, он жил ею, отними ее - и его не станет. Мне было временами жутко смотреть на них, спаянных невидимой перемычкой. Так смотришь с последнего этажа небоскреба – красиво и дух захватывает, а где-то в глубине души вдруг появляется и растет желание перелезть через парапет и сигануть вниз, но лучше-то столкнуть ближнего и посмотреть на его полет. Так и мне все чаще хотелось, глядя на Гриневых, посмотреть, что будет с Андреем, если у него отнимут Катю – обстоятельства или люди, что будет с Катей, потеряй она свою опору, Андрея.
Мне пришлось принять, что они счастливы сейчас, что сейчас их брак совершенен, но они многое пережили, и именно поэтому я был уверен, что однажды идиллия закончится. Ерунда, что несчастья проверяют и сплачивают, испытания и беды оставляют в душах трещины: до какого-то момента их не видно, но вдруг, происходит что-то и все благополучие начинает раскалываться на части. Подожди, убеждал я себя, не спеши, вот увидишь, и их счастью придет конец. Я даже поспорил с собой на двадцать евро и готов был ждать.
Время текло размеренно, каждое утро я чутко прислушивался к себе: не настало ли то самое мгновение, когда новое превращается в привычное, когда звонки друзьям становятся повинностью, а встречи с ними – обязаловкой. Нет, этого не происходило, и это очень меня удивляло – почему? Как же так? Декабрь уже мел вовсю по московским улицам, а я с таким же удовольствием, что и в октябре, и в ноябре, звонил Кате или Андрею, приезжал к ним в гости или встречался с ними порознь или одновременно в городе. Я не хотел признаваться, что они стали для меня семьей, которой у меня, в общем-то, давно не было, а их жалость меня не ранит и не оскорбляет. До этого я считал, что жалость – это более приличное название брезгливой высокомерности, философия убогих: «униженные найдут себе более униженных и этим возвысятся», как-то так. Другая разновидность жалости была сродни товарно-денежным отношениям – я тебя пожалею, а ты меня за это похвали, и нам будет хорошо. Мои отношения с Гриневыми, думалось мне поначалу, идеально укладывались в эту схему: Андрей жалел меня, обнадеживая себя, что есть те, у кого с жизнь вообще тихий ужас, а Катя, по натуре доброхотная, готова была сочувствовать любому, кто дал хоть какой-то повод, считая свою жалость платой за внимание к ее персоне. Но чем дальше, тем меньше я сам верил в свои старые теории, и тем реже пытался подогнать отношение Гриневых ко мне под шаблон. Мне просто, черт возьми, было хорошо в этом доме, мне просто было хорошо с этими людьми. Впервые в жизни у меня появился «надежный тыл». Однако так просто сдаваться и менять жизненные принципы и вшитые в подкорку выводы о жизни я не собирался. Как дворовый пес всегда ждет пинка, так и я ждал подвоха. То и дело я одергивал себя, напоминая, что надежный тыл каким-то непостижимым образом умудряется обернуться унылым бытом. Но пока все было карамельно-хорошо, мило, идиллически. Андрей предложил мне поработать на него, но я отказался, Катерина сокрушалась, что у меня нет постоянного партнера, и потому я «неприкаянный», на это я только горестно вздыхал, но ни ей, ни ее мужу я не стал говорить, что свобода и возможность в любой момент исчезнуть из этого города и их жизни для меня важнее стабильности.
Я позволял Гриневым заботиться обо мне, а сам взором ястребиным осматривал наш общий круг друзей. Кто мог нести в себе убийственный заряд для этой семьи? Приходилось признать, что жизнь хранила Катю и Андрея, общались они сплошь с приличными семейными парами (я на фоне этих парочек выглядел настоящим фриком), светские персонажи в дом Гриневых были не вхожи. Мир богатых, знаете ли, тоже неоднороден, кто-то меняет жен и любовниц, стабильно попадает в светские хроники, кто-то ревниво бережет свою личную жизнь от вторжений, и Гриневы относились ко второй категории, трепетно отбирая кандидатов в ближний круг.