Она была права: она была мне «просто интересна», но даже банальный интерес может быть опасен, пришпиленные к обтянутым бархатом доскам бабочки многое могли бы рассказать на эту тему, да кто ж их спросит?
– Давай потреплемся, пока Андрей до нас добирается. Как вы тут?
– Мы прекрасно! – с преувеличенным энтузиазмом заверила меня Катя. – Тут есть такая штука, что-то вроде аквапарка, но ледяного…
– Знаю-знаю, только не говори, что вы с солидным Гриневым отрываетесь на ватрушках.
– Пару раз мне удалось его уговорить, в обмен на обещание, что я все же буду учиться стоять на лыжах, – она улыбнулась так тепло, что я снова засомневался, не выдумываю ли я себе ее интерес к незнакомцу.
– И как успехи?
– Ничего, инструктор скрипит зубами, но они тут терпеливые и ужасно вежливые. А Андрей… я за него иногда очень боюсь, он такие трассы выбирает – кошмар, мне и смотреть-то страшно.
– Значит, почти не видитесь днем? – подводил я разговор к интересующей меня теме.
– Да, утром завтракаем, днем вместе обедаем, а вечером оба валимся без сил. Но эта такая усталость, хорошая, правильная.
– Понятно, значит Андрей тебе вопросов не задает? – спросил я и с удовольствием отметил, как вспыхнули румянцем ее щеки.
– О чем? – спросила она, отводя глаза.
– Например, почему ты такая рассеянная и вообще, изменилась. Я тебя пять дней не видел, а кажется – год. Ты другая какая-то.
– Я не знаю, не понимаю, о чем ты.
– О чем ты думаешь? Вот сейчас? Со мной разговариваешь, а думаешь о чем-то постороннем. А может, правильнее спросить – о ком?
– Ни о ком я не думаю, – ответила она, хмуря брови и делая вид, что не понимает, на что я намекаю.
– Вот она цена разговоров о дружбе! Я-то думал, ты мне доверяешь, – сказал я с нотками разочарования. – Я ошибался?
– Я сама не знаю, – она как-то разом обмякла, схватила со стола солнечные очки и краги, переложила на скамью, потом обратно на стол. – Я не знаю, что со мной происходит и что с этим делать.
– Исчерпывающий ответ, – заметил я, хватая ее за руку и пресекая ненужные движения. – Кать, ты что, влюбилась?
– Нет! Ты что! – она выдернула руку и с испугом стала оглядываться. – С чего ты взял? Да и в кого, тут… Сейчас Андрей придет… где же он?
– Ну, нет, так нет. Значит, зимняя хандра, акклиматизация, неподходящий климат, Европа тебе противопоказана.
Ей очень хотелось что-то мне рассказать, но она или не могла подобрать слов, или действительно не понимала, что так мешает наслаждаться прекрасным отдыхом с любимым мужем, или боялась, что стоит облечь в слова невысказанные страхи, как они тут же получат окончательный контроль над ней.
Я не собирался настаивать, мне хватило того, что я увидел: растерянность на ее лице, бестолковость движений и тоску-ожидание в глазах. Она, даже будучи уверена на тысячу процентов в том, что загадочный незнакомец не может появиться сейчас на ее пути, ждала его и боялась встретить… И оглядываясь на вход, кого она хотела увидеть? Признаки влюбленности были налицо, теперь я был в этом уверен, оставалось решить, поделиться ли имеющейся у меня информацией или подождать и посмотреть, как будут развиваться события без моего вмешательства. Я склонялся ко второму, а то обретет Катин призрак черты реального человека, и растает все его очарование. Нет более сильного афродизиака, чем наше воображение, мы с таким талантом помогаем нашим искушениям одерживать над собой верх – так зачем мешать?
– Ты не… – отважилась спросить Катя, но осеклась. К столику, на ходу снимая солнцезащитные очки, шел Андрей.
– О, какие люди! И ты тут? – он пожал мне руку, поцеловал Катерину в макушку, – Подвинься, – шепнул ей и сел, соответственно, на ее место, напротив меня.
– Не обольщайся, я проездом, – сказал я. Как-то само собой получилось, что установилась традиция – в начале любого разговора мы с Гриневым пикировались, небольно жаля друг друга.
– Я – обольщаюсь? Я решил, что ты заскучал по Катерине. Уже думал начать ревновать, – он крепко обнял ее за плечи, прижал к себе. – Да, Кать? И она без тебя что-то загрустила, никак не могу ее расшевелить.