На следующий день я решил подойти к Катерине. Миха сверлил меня тяжелым взглядом, да мне было на это, как бы помягче выразиться, наплевать. Катя пришла, как обычно, где-то около трех. Кроме меня и мутного мужика в ужасной кожаной куртке никого в кафе не было. На ходу развязывая шарф, Катерина кивнула Мишке и мне – запомнила, примелькался я ей.
За окном, занимающим почти всю стену, падали желтые листья. Катя остановилась на фоне окна, стала стягивать шарф.
– Подождите! Простите, не снимайте шарф… – я чинно поклонился и обезоруживающе улыбнулся, когда мне надо, я умею очаровывать людей. – Позвольте вас сфотографировать.
– Но…
– Вы так удачно гармонируете с пейзажем.
Я не врал, светлый плащ, терракотовый шарф, волосы с золотым отливом, коричневатая сумка через плечо и все это на фоне серо-голубой прозрачности окна, за которым пестрой лентой несутся машины. И падающие листья, как завершающий штрих.
Она пожала плечами, а я, не дожидаясь ее отказа или согласия, сделал пару фотографий. Катя смотрела чуть поверх объектива с недовольным лицом. Боялась? Или не нравилась моя затея? Я поблагодарил ее, вернулся за свой стол, подсоединил фотоаппарат к лэптопу и скинул снимки. Выждав минут пять, я переместился, без приглашения, разумеется, за столик Катерины.
– Хотите посмотреть, что получилось? – спросил, вольготно усаживаясь на свободный стул.
– Пожалуй, спасибо.
Вежливая девочка.
В общем, остальное было несложно. Примерно через неделю мы стали друзьями. Наша дружба была взаимовыгодным паразитированием друг на друге – это если честнее. Мне было любопытно слушать Катину историю, кое-что я даже записывал, а ей необходимо было выговориться. Она думала, что я не знаю, кто все те люди, о которых она рассказывает мне, и поэтому говорила, не таясь. Я никакой выгоды, кроме обыкновенной выгоды вампира: насосаться свежей крови чужих страстей и отвалиться с сытой отрыжкой в виде сжатой заметки в блоге, не искал, и предавать огласке ее исповедь тогда не собирался. И я, и, наверное, Катя, мы оба были уверены, что однажды, наговорившись до рвотных позывов, как и прежде станем садиться за разные столики, пить кофе и обмениваться только кивками.
Я сейчас думаю, что все же опасно влезать в чужую жизнь, даже для того, чтобы «просто посмотреть». Это «просто посмотреть» оканчивается тем, что ты становишься одним из свидетелей разворачивающихся событий и в один прекрасно-страшный момент начинаешь кусать локти – ты только зритель, ты только смотришь и ни хрена не можешь сделать. И тогда появляется желание доказать, прежде всего себе, что ты «право имеешь», что ты и сам – без пяти минут творец, если не воды и тверди, так хоть судеб человеческих. И начинается, ты увязаешь в чужих рефлексиях, ты подсаживаешься на рассказы о том, кто что сказал и сделал, ты кайфуешь. Как Яго и сонм идущих по его пятам, ты интригуешь, сводишь-разводишь, доносишь, сплетничаешь. И когда ты, стоя у зеркала, заявляешь шепотом, чтобы слышало только твое отражение: «Да, я довольно молодой бог…», тут-то истинные боги, улучив тебя в подражании им, со всего маху бьют по голове.
***
Я бы сразу описал то, что лично для меня является апогеем, но тут – как и с оргазмом, без предварительной подготовки, без пути к «пику» – рассказа ли, соития ли, кульминация невозможна.
Катя, конечно же, не сразу вывалила на меня всю свою историю, я вытянул ее, как рыбку из воды – трудом и терпением. Поначалу рассказывал я. Начал с того, что давно не был в Москве, да и сейчас меня тут, считай, нет, ибо вся моя Москва помещается в дорогу от дома до этого кафе, и очень редко, по крайней нужде, я расширяю ее другими тропами. Я усыпил бдительность Катерины, заверил ее, что уеду из этого города – скоро (не люблю я русскую зиму, хоть плачь, мне бы в Монако…) Катя весьма удивилась, узнав, что мы ровесники – ей немного меньше тридцати, мне чуть за тридцать. Она думала, что является умудренной опытом женщиной, но я быстро доказал ей, что, даже учитывая все пережитое ею, по сравнению со мной она – ребенок. Я прикормил Катерину: наживкой стали мои сказки странствий, благо за мою непростую жизнь в передряги я попадал регулярно. Не прошло и пары недель, как Катьке самой захотелось рассказать о себе, и понеслось…