– Там есть свои трудности – все же исторический центр, старые дома.
– Кир, может, ты все же посмотришь? Если тебя заинтересует тема, если меня устроит цена – то заказ ваш.
– Хорошо, – он задумался, посмотрел поверх моей головы, – давай обсудим. Метраж какой? Что за дом?
В результате выпита была не одна чашка кофе. Я старательно, но неуклюже отвечал на вопросы, Кир записывал что-то на бумажке. Я залюбовался его руками – красивые, длинные пальцы художника, он и писал, словно рисовал. Я мог бы рассматривать его всего, не только руки, вечно, запоминая, как он хмурится или улыбается, как поводит бровью, покачивая головой, как закладывает за ухо карандаш, как убирает со лба густую челку. Кир был одновременно красив и некрасив, он привлекал и отталкивал меня, и этим был безумно интересен: малейшее изменение в линии рта – и тут же солнечная улыбка пропадала, превращаясь в кривую сардоническую ухмылку, изгиб брови – и лучезарный мальчишка уступал место взрослому и опасному мужчине. Многоликий Кир…
С кем бы я ни общался, после нескольких минут, в крайнем случае, нескольких десятков минут я составлял себе четкое мнение о человеке и готов был поспорить, что мои суждения правильные. Но с Киром было совсем не так и это заводило, подхлестывало мое любопытство: я не мог понять, что он за человек, не мог, сколько бы ни пялился на него, сколько бы всего ни выведал и каких фактов ни узнал – цельная картина не складывалась. Он не отказал мне в просьбе, но держался нарочито отстраненно и я невольно нервничал, мне казалось, что в любую минуту Кир может встать и уйти. Я вился перед ним ужом, вилял хвостом, как собака и подлизывался, как самая хитрющая кошка, но моих заигрываний он просто не замечал, а может специально игнорировал. И чем дальше продолжался наш разговор, тем больше мне хотелось пробить его невидимую броню. Что такое было в нем, чего не было ни в Кати, ни в Андрее? Что делало его неуязвимым?
Как ни жаль было мне, нам пришлось расстаться, в утешение я напоминал себе, что Кир обещал приехать в гости, осмотреть мои «хоромы». Честно говоря, квартира меня устраивала совершенно – небольшая, но просторная, без перепланировок, а потому не безликая, а очень и очень моя. Я сам делал ремонт, стараясь по максимуму сохранить приметы прошлого, даже окна, из которых немилосердно дуло, не стал менять на стеклопакеты. Конечно, я не собирался ничего переделывать, но Киру-то об этом знать не обязательно.
Весь последующий день и вечер я думал о Кире, а ночью он мне приснился. Пустое здание, похожее своей темнотой и низкими потолками на возможное прибежище Минотавра, ускользающий от меня призрак Кира. Я звал, орал, догонял, вопил, бросался на стены, а потом внезапно свет ослепил меня и я проснулся. Было около трех утра, взволнованный, с тягучей тоской и тупой головной болью я встал, выпил воды, потаращился в заоконную темень, поворчал под нос, поджимая замерзшую ногу, как цапля, и пряча озябшие ладони под мышки, что надо меньше думать, чтобы не снилась всякая ерунда. «Это еще что, – успокаивал я себя шепотом, – помнишь, как однажды снились тексты? Много-много букв-жучков, километры страниц компьютерных текстов, которые надо было править, а ты, дурень, не понимал ни слова? Вот это был ужас, а этот сон – так, мелочь, ерундовина, нелепица…»
Визит Кира ко мне был назначен на пятницу, и я готовился к нему, как кисейная барышня к первому свиданию. Ничего романтического – Кир не из моего мира, я это знал и понимал, но не мог унять предательскую дрожь в руках, весь четверг проходил, как больной и к вечеру вымотался до изнеможения, и тут Катя прислала сообщение, снабженное огромным количеством плачущих смайликов. Я обрадовался, очень обрадовался – но не ее звонку, а тому, что смогу вволю наговориться с кем-то о Кире.
– Ну что печалишься? – спросил я ее, вместо приветствия.
– Я больше не могу, я с ума сойду, понимаешь… Что мне делать? Я уже столько раз набирала его номер и сбрасывала, я не должна ему звонить!
– Не звони!
– Но я так хочу!
– Позвони.
– Ты специально?
– Послушай, Катерин, приезжай-ка ко мне, соври мужу и дуй сюда. Выпьем чайку, потрындим.