По моим представлениям, прошла вечность, когда они отлипли друг от друга. Кир обхватил Катино лицо ладонями, «почти как Андрей», мелькнуло в голове. Они молчали, потом Кир решился и прошептал, но я или услышал (возможно ли это?) или почувствовал:
– Я тебя люблю.
– Кир… – она положила свои ладони поверх его, – Кир, я…
Я все же нашел в себе силы убраться в свою комнату, лечь на кровать и свернуться эмбрионом. Хлопнула дверь кухни, по-моему, даже штукатурка посыпалась. Шелест, шорох, шебуршание… стук двери, тишина.
9
Катя сбежала.
Я лежал и думал, зайдет ли перед уходом Кир? Устроит ли мне взбучку за мои интрижки и набьет рожу или просто попеняет и воззовет к совести? Но он не зашел. Я слышал, как он ходит – знакомый, родной скрип двери в ванную, шаги, шорох куртки и деликатный хлопок входной дверью.
Я повернулся на спину.
Как у него так получалось – я до сих пор не знаю: даже своим молчанием, чертовой деликатностью и воспитанностью Кир умудрялся показать мне, что я его ниже, хуже, что я его не достоин, что он меня презирает. Мои ходы были видны ему, как на ладони, возможно, потому что в отличие от других, он не боялся видеть вещи такими, как они есть? В любом случаем, еще когда он только пришел и я ему сказал о Кате, он тут же понял, что я затеял, но промолчал. Мне бы обрадоваться: мы стали сообщниками, хранителями пусть маленькой, но стыдненькой тайны, но довольно потирать руки я не торопился. Что-то в его молчании было не так…
Мне хотелось спать, сказывался сумасшедший ритм жизни и бессонная ночь, но вязкие, тяжелые и неповоротливые мысли не отпускали и я болтался на границе сна и бодрствования, барахтался в серой паутине дремы. Иногда сон затягивал, вкраплял в воспоминания странные образы, и мне начинало казаться, что я не дома, а в старом подвале, где как-то прожил несколько месяцев, что сейчас придут, позовут и придется опять… Желудок скручивало от голода, я просыпался, выдыхал, счастливо вспоминая, что и подвал и вечное недоедание давно остались в прошлом, а желудок – так это кофе надо пить меньше, а есть – чаще.
Пару раз я стаскивал себя, почти как небезызвестный барон – за шкирку с кровати, плелся на кухню, созерцал белую пустоту холодильника, тащился обратно и снова ложился на бок, поджимая колени.
Наконец я уснул. И, слава богу, мне ничего не снилось.
А следующий день был полной противоположностью предыдущего: я был бодр, на небе сияло солнышко, как с детской картинки: немного кособокое и нереально желтое, и хотя впереди маячили и дожди и даже метели, но уже появился в воздухе первый едва уловимый аромат приближающейся весны.
Я резво носился по всему городу, доделывая кое-какие делишки, отвечал на звонки, сам звонил тем, кто не дождался моего ответа вчера. Я почти не думал ни о Кире, ни о Кате, но каждый раз, когда телефон начинал вибрировать в кармане, я на секунду напрягался, смотрел на дисплей… Я ждал, что Катя позвонит, но что ей сказать – не знал.
К вечеру, закупив в ближайшем магазине гору провизии и устроив себе шикарнейший ужин на одного, я почувствовал легкое разочарование: Катерина мне так и не позвонила. Снова проявилась вчерашняя обида, так похожая на ревность, но ею не являющаяся: обида творца. Катя, стараниями Кира, выходила из-под моего контроля, ускользала, не ведая того, становилась независима от меня.
Интересно, Бог на небе так же раздражается, когда мы вдруг вспоминаем о «свободе выбора»?
Еще один день полный забот, вечер в одиночестве, мысли.
И еще один, и еще…
Прошла неделя с того дождливого дня, а от Кати не было ни слуху ни духу. Я был зол, серьезно, и я не мог больше ждать, когда же ей захочется поделиться со мной своими чаяньями, а еще меня беспокоило вот что – Кир мог рассказать Кате, что тот его визит не был случайным, плюс он мог вспомнить, кто ему подсунул билеты на выставку. Меня это беспокоило, не сильно, но пару раз я поймал себя на выдумывании оправданий.
В результате – я не выдержал и позвонил Катерине первый, она разговаривала со мной сухо и худшие подозрения, похоже, можно было считать оправданными.
– Кать, ну что ты на меня злишься? – прогундел я в трубку и шмыгнул носом.
– Ты что, заболел? – сразу всполошилась она.
– Кому какое дело? Я даже если коньки отброшу, никто не узнает, никому я не нужен.