Все шло как надо, тогда что меня беспокоило? То, что они переспали? Я знал, что раньше или позже это случится, я даже сам себе предсказал примерные сроки и не ошибся. Тогда что? «Он уезжает скоро…» – вот оно… Я даже остановился. Уезжает Кир.
Ну и что? Я и сам уже подумывал, что пора уезжать, еще чуть-чуть и самое время сниматься с насиженного места, и так я провел в Москве времени вдвое, а то и втрое больше, чем планировал. Тогда почему именно эти Катины слова сейчас беспокоили меня больше, чем откровения о сексе на столе. Ревность? Я радоваться должен! Кир будет в знойной Италии-Испании, я без труда найду его там и смогу насладиться если и не нежными отношениями, то суррогатом: «мужской дружбой», так часто прикрывающей латентный гомосексуализм. Ничего, к суррогатам мы привычные. То, что я не довел до конца дело, не развалил Катин рай, меня тоже не сильно заботило. Катерина уже падала, стремительно падала и ее конец – исключительно вопрос времени: не за что ей зацепиться, а своих крыльев Бог не дал, так что – и без меня все закончится так, как надо, и Иванов сможет, потирая руки, сказать что-нибудь умное о справедливости и возмездии.
Все эти размышления грызущую тревогу не уменьшили, скорее даже наоборот. Что-то было не так, но что? Я зашел в первое попавшееся на пути кафе. К его достоинствам можно было отнести малочисленность посетителей, пожалуй – все. Я сел в уголок с чашкой дурно пахнувшего напитка, который тут почему-то называли кофе.
Я, полагавший себя свободным от всяческих предрассудков, я, циник до мозга костей, а оттого особенно смелый, сидя над чашкой остывающей бурды, боялся себе признаться, что не хочу, чтобы эта летящая на всех парах к своему завершению история кончалась. Мне нужны были они все: и Катя, и ее муж, и Кир. Не каждый по отдельности, а все вместе. Впервые у меня не получалось вычленить самого важного, главного интереса для себя. Как бы не завершилась эта история – и так и эдак - меня не устраивало все. Мне не хотелось уезжать. Мне не хотелось, чтобы уезжал Кир. Мне не хотелось, чтобы Кир увел Катю от Андрея. Вот так-то.
После того, как я признался себе: все шло совсем не так, как я хотел думать, стало немного легче. По крайней мере, когда знаешь, как и в какой яме оказался, есть шанс выбраться.
И еще кое-что было, что делало конец истории нежеланным и мой отъезд не таким долгожданным, как всегда. Раньше меня не пугало одиночество – оно было для меня нормой существования, но теперь, согретый Гриневыми, умирающий от желания быть ближе к Киру – ни на день и ни на два я не хотел оставаться один. Пока питаешься только помоями, пока не принимаешь никого всерьез, все нормально, но стоит попробовать нормальную пищу и нормальных отношений, все – ты пропал, тебе не выжить на улице. Нельзя было позволять себя пробовать «нормальной» жизни. Она для таких, как я – отрава. Наваждение, иллюзия того, что и у тебя когда-то будет так. Не будет. Снова будет одиночество и одноразовые партнеры, а еда из фаст-фуда сменит домашние обеды, и так будет всегда, пока случайность не прервет твою крысиную возню.
Итак, я признался себе, что хотел продлить очарование зыбкого равновесия самой шаткой из всех геометрических фигур – болтающегося на вершине треугольника. Черт возьми, я же рулил этой реальностью, я! Так чего же я испугался? Нет, быть вовлеченным в события намного опаснее, чем быть дергать за ниточки, оставаясь в тени.
Я знал, что теперь надо делать: поговорить с Катей и помириться с Андреем, не допустить, чтобы разговорчивая сегодня Катя (моей и Божьей милостью) не рассказала лишнего мужу. Я быстро расплатился, оставив на стойке денег в два, а учитывая качество «кофе», то во все пять раз больше, чем надо и помчался обратно, надеясь, что Андрей все еще не вернулся с работы.
Я не стал звонить Кате и предупреждать о своем возвращении, но я опоздал, Андрей уже был дома, правда, судя по всему – только пришел и значит, Катя в порыве откровенности вряд ли успела что-то рассказать мужу. У нее никогда не хватило бы храбрости повиниться в измене, она побоялась бы, но коньяк – мог сделать ее смелой, точнее – безрассудной.
– Катя, Андрей, я дико извиняюсь, простите, простите, простите, уф, – я сел на банкетку у входа и стал стаскивать ботинки.