– Я никогда и ничего не скрывала от Андрея, никогда! У меня от него не было тайн!
– Ну и очень плохо! У тебя должна быть своя жизнь и тайны должны быть, это мужчин очень бодрит. Незачем ему знать! Измена не лучшая тема для откровенной беседы, уж поверь мне!
– Нет, ты не прав…
– Я – прав. Не вздумай, Катерина! Зачем? Ты хочешь, чтобы он за тебя решил? Или думаешь, он тебе скажет: «Катенька, развлекайся, но чтобы к восьми вечера дома была»? Он же тебя не отпустит, понимаешь, а сам потом страдать будет. Или отпустит и все равно будет страдать. Не надо ему говорить! Пока не знаешь – не больно.
– Я уже ничего не понимаю, не знаю, – она отложила в сторону приборы, – ничего не знаю.
– Ты просто на взводе. Скажись больной и ложись спать, я Андрея не отпущу, буду сидеть и нудить, хоть полночи, а утром ты сама поймешь, что решение рассказать о таком мужу – самое идиотское из всех возможных.
– У меня действительно голова побаливает, – Катя для наглядности потерла лоб.
– Вот и иди, душик прими, может, полегчает. Да, еще. Мне кажется, от тебя попахивает мужским одеколоном. И запах явно не Андрея, и не мой.
Она вспыхнула и сорвалась со своего места.
Когда вернулся Андрей, предпочитающий вести телефонные беседы из кабинета, Катя уже приняла душ и вышла в плюшевом костюме, с замотанной полотенцем головой.
– Андрюш, у меня болит голова, я лягу, ладно? Уберете тут?
– Ладно, – он пожал плечами. – Может таблетку?
– Проглотила уже, я посплю и пройдет. Наверное, это все погода.
– Наверное.
Катя постояла в дверях, потом смело пересекла гостиную, поцеловала меня в щеку, Андрея в губы, быстрым смазанным поцелуем. Она уже распрямилась, а Андрей поймал ее за руку и поцеловал пальчики.
– Беги, спи, я все уберу…
– Спасибо, – на ее глазах выступили слезы. Какими силами я сдержался, чтобы не вытолкать ее из комнаты пинками? Наконец она ушла.
Убрал со стола, между прочим я. Молча собрал посуду, загрузил посудомоечную машину, включил чайник, Андрей не возражал, но когда я принес чай, сказал:
– Я тоже устал, – намекая на то, что мечтает от меня избавиться.
– Я допью чай и поеду, – ответил я.
Я пил «Эрл Грей» маленькими глоточками, закрыв глаза и упиваясь тем ощущением дома, которое появлялось у меня очень редко, особенно в чужих квартирах, и еще тем необъяснимым чувством, которое мы называем любовью. Я любил Гриневых и Кира. Не так, как привыкли люди, я любил их так, как любят своих героев писатели. Они, все трое, были моим произведением, моими героями. Я видел все их недостатки и с легкостью прощал: Кате – ее простодушие и безволие, Андрею – слабость, в образе Катерины, а Киру – снобизм. Я готов был простить им все, что угодно, но я не собирался попустительствовать им, я не мог позволить им выбирать что-то не укладывающееся в рамки придуманного мной сюжета. Еще не настало время для решительных признаний, не настало время для расставаний, а значит – все будет идти по-прежнему, и только когда я решу - ни секундой раньше, тогда эта история закончится.
Уверенный в восстановленном контроле, довольный и почти счастливый, я, наконец, откланялся.
Утром Катерина позвонила мне и признала, что я был абсолютно прав и желание рассказать мужу об измене – глупость.
– Вот, я – старый и мудрый, плохого не посоветую! – ответил я радостно. – Так что если захочешь совершить очередной идиотизм, посоветуйся со мной для начала.
– Кир уехал, вернется через неделю, дней десять. Может быть, мне немного полегче будет. Надеюсь..
– И я надеюсь. Но если что – звони, – напомнил я.
Как же я был прав! Всегда был уверен, что измена – вопрос привычки. Сначала неудобно, как-то что-то мешает, как непривычная одежда – тут колет, там жмет, но потом, постепенно, привыкаешь и начинаешь чувствовать себя в новом одеянии весьма неплохо. Так и с изменой: с каждым разом все проще и проще переключаться, все проще и проще врать, находя объяснения опозданиям и непонятным задержкам в городе.