Я быстро выдохся и потерял темп, да еще мальчики и девочки из свиты Теда: сияющие, холеные, красивые до кукольности, глядящие на Федьку, как на нового мессию, раздражали своей покорностью и готовностью следовать за ним хоть в ад, а на деле – из одного кабака в другой. И когда Тед в очередной раз как полководец зычно велел всем собираться, хлопнул меня по плечу, проорав в ухо: «Мне тут рассказывали про одно местечко – улет. Там посидим, как надо. Лады?», я ответил:
– Нет, Федь, без меня. Я устал, – я обнял его, – спасибо тебе за все, но я, пожалуй, приторможу.
– Смотри, как хочешь, – легко согласился Тед, – захочешь присоединиться – звони. Еще пару дней я в первопрестольной буду, – и, колыхая мехами, укатил со своим эскортом.
Вместе со мной осталась неизвестно как затесавшаяся в эту ораву хорошенькая Сонечка, содержанка одного подающего надежды промышленника. Я уж было хотел намекнуть ей, что пара таких загулов – и ее вышибут из миленького особнячка, и придется ей пересесть с личного спортивного автомобильчика на общественный транспорт, но не стал. У Сонечки были такие бездонные, огромные, красивые глаза, не менее прекрасный бюст и длинные ножки, а также полное отсутствие комплексов и принципов. Судя по всему, в этой жизни Сонечка не пропадет и без моих советов. Она была под стать мне, смотрелись мы с ней мы великолепно, но был у нее досадный недостаток – она говорила и говорила, не замолкая ни на минуту. Я почти засыпал под ее рассказы о наших общих знакомых, пока слух не выхватил из вереницы имен одно единственное, имеющее для меня значение: Кир.
– …ну такая мусечка, такая лапочка! И ни в какую. Я ему – ну зацени мой домик, мне не нравится там столовая, эти колонны, фу, такая пошлость, а он отказывается! Но так смотрит, так смотрит! Какие у него глаза! Какой он весь! Лапа, мусечка, так бы и съела! Ну до чего жаль, что он уезжает завтра!
– Завтра?
– Завтра, днем. Я его уговаривала, уговаривала, а он: «Дела, дела». Я и на сегодня и на завтра согласна была, а он, такой: «Я вещи собираю, у меня самолет днем». Так жаль! Такая лапа! – она вздохнула, повела глазками. Я хотел ее ударить, прямо тут, среди толпы незнакомых людей, сжал кулаки
– Поехали ко мне? – вместо этого спросил я ее, выдавливая из себя соблазнительную улыбку.
– Ты же гей?
– Вот и попробуешь, как с геями, – сказал я и, вставая, потянул ее за руку. – Тебе точно понравится, увидишь.
Я отодрал ее так, что уверен, она надолго запомнила меня. Поначалу она еще пыталась строить из себя кошечку и опытную женщину, но быстро подчинилась и только охала и пищала тоненько, когда я уж слишком расходился. Ушла Сонечка под утро, я не слышал, как она собралась и исчезла из моей жизни.
Проснувшись, я не ощутил ни капли облегчения, только невнятную, желеобразную злость, разъедающую мои внутренности. В висках колотило: днем, он уезжает днем. На часах было около девяти утра. До десяти я бродил по квартире, к одиннадцати, одетый, побритый и собранный, я сидел на кухне, надеясь силой воли удержать себя на месте, ровно в одиннадцать я позвонил в справочную и узнал, что самолет в Барселону улетает в два. Я сорвался с места и понесся в аэропорт. На этот раз – не было планов, просчета ходов. Я просто хотел увидеть Кира.
Я влетел в зал и побежал, лихорадочно выискивая на табло строчку «Москва-Барселона». Я так несся, что чуть не пролетел мимо Кира и Кати, стоящих в обнимку.
Вот так. Значит, расстались окончательно и бесповоротно. Браво Катя, браво: измена, вранье… Что дальше?
Я стоял близко к ним, и если бы они только захотели, то без труда заметили бы меня. Но им было не до таких мелочей, как я. Они стояли ко мне вполоборота, Катя обнимала Кира, сцепив в замок руки у него за спиной, положив голову на его плечо и закрыв глаза. Кир, обнимал ее за плечи, уперев подбородок в ее макушку, сдвинув брови и тоже закрыв глаза. Интересно, сколько они так простояли? Сколько собирались простоять еще? Я не видел их глаз, но в их позе, в их стиснутых руках и сжатых губах была какая-то ужасающая тоска, граничащая с отчаяньем.