То и дело кто-то проходил передо мной, и когда очередной тучный мужик, пыхтя и отфыркиваясь, наконец протиснулся мимо, таща свой чемоданище на колесах, я увидел, как Катя поднимает глаза на Кира. И снова неподвижные, немые фигуры, взгляд – глаза в глаза. Им незачем было говорить, все было ясно и без слов. Даже я, стоявший поодаль, понимал их молчаливый диалог, но я, в отличие от них, был уверен, что они совершают ошибку.
Кир провел по ее волосам рукой, пропустил прядь через пальцы, что-то сказал (скорее всего по поводу новой прически), улыбнулся грустно. Катя всхлипнула – я видел, как судорожно она повела плечами. Пальцами, как слепая, она стала ощупывать его лицо – нежно по векам, по скулам, носу и губам, по подбородку, вверх к вискам, зарываясь пальчиками в его вьющиеся волосы. Он обнял ее и, я думал – поцелует, но он только лишь прижался лбом к ее лбу, что-то пошептал, отодвинул от себя, подтолкнул к выходу. Она замотала головой, что-то быстро возражая, но он настойчиво повторил коротко: «Иди». Она покорно кивнула, но перед тем как уйти, потянулась к нему, чтобы последний раз быстро и целомудренно поцеловать его в сомкнутые губы.
Катерина развернулась, и стремительно, насколько позволяли высокие каблуки, пошагала к выходу. Я смотрел на Кира, он – на нее. Он ждал, что она обернется, ждал, сосредоточенно сведя брови и облизывая губы, ждал, и когда его лицо посветлело – ровно на миг, я перевел взгляд туда, куда смотрел он. Катя стояла, словно балансируя на хлипком мостке, не зная, куда бежать – прочь от Кира или к нему, к любимому. «Иди», – снова прошептал Кир и Катерина, послушавшись неслышного приказа, развернулась и через секунду слилась с толпой.
Кир поднял сумку, рассматривая пол под ногами, неспешно направился к стойкам регистрации и паспортному контролю.
– Кир! – завопил я. – Кир! – кинулся за ним.
– Опять ты? – остановился, взял сумку обеими руками, отгораживаясь ею от меня.
– Опять… Ты должен остаться!
– Должен? Интересно. Позволь узнать – кому я должен?
– Кате, себе.
– Хорошо хоть не тебе, – скривил он губы в усмешке. – Мне казалось, мы все выяснили несколько дней назад. Нет?
– Мне плевать, как ты относишься ко мне, что ты там себе навыдумывал, мне даже наплевать, что ты что-то там рассказал Кате и что она меня знать не желает. Я прошу об одном, послушай меня – не уезжай.
– Я не могу понять, – он все же опустил сумку, и она с глухим стуком шлепнулась у его ног. – Тебе-то что? С Катей я или нет, с кем она. Каким боком это тебя касается?
– Ты можешь думать все, что угодно, – упрямо гнул я свою линию, – но мне Катя не безразлична и я не хочу, чтобы блядским благородством вы оба угробили жизни друг друга! Она любит тебя, а не его! Андрея она только жалеет!
– Да, ты прав, возможно она его только жалеет. Но иногда жалость и сострадание может перевесить любовь. Таким, как ты, правда, этого не понять.
– Таким как я? – злые слезы выступили у меня на глазах, я задрал голову вверх, не давая им пролиться. – То, что я гей…
– Гей? Да ты и гей наполовину, да? Ты во всем – наполовину, ты не определившийся, но возомнивший себя незнамо кем мальчишка. Взрослей, а то нет ничего неприятнее, чем состарившиеся вечные мальчики, – он взял сумку.
– Стой, – я перехватил его руку. – Ты наговорил мне много всего… хорошего. Но… ты мне все равно нравишься. Ты первый человек на моем пути, на которого я хотел бы быть похожим. Ты мне не веришь, но я все равно скажу: я хотел, чтобы ты был счастлив. Все напрасно, понимаю и принимаю. Счастливо, – я отпустил его запястье, и не дожидаясь от него ответной реплики, почти бегом поспешил к выходу.
Сердце, за последние дни превратившееся в иссохший пучок травы снова запульсировало в полную силу, наполняя вены и артерии клокочущей ненавистью. И все же последнее слово осталось за мной. Я не успел еще выйти на улицу, а уже составлял в голове план, как я найду Кира в Барселоне. Недаром он выбрал этот город – самый любимый из всех городов на земном шаре, мой личный рай. «Все идет так, как надо», – убеждал я себя, хотя меня колотило от бессильной ярости. Я еще отыграюсь на нем за все, что он сказал и за все, что сделал. Даже за то, что он позволил себе думать обо мне пренебрежительно. Я был полон желания стереть Кира с лица земли. Нет ни шага между любовью и ненавистью, ни миллиметра не отделяет их, они – два лица одного чувства. Еще секунду назад, все еще напитанный надеждой, я был готов ластиться к его ногам, теперь – я больше всего хотел его уничтожить. И дело было не только в его оскорблениях, это меня, скорее всего, только подзадорило бы: тем интереснее было бы добиться от него хоть проблеска ответных чувств, не любви, так дружелюбия. Нет, дело было в том, что его стараниями так тщательно выстраиваемый мир, так прекрасно реализованные схемы рушились, как хлипкий игрушечный домик под ударами ураганного ветра.