– Я не надеялся тогда – когда все начиналось, что она посмотрит в мою сторону, и если бы не Иванов, то так бы и было. Так странно быть обязанным своим счастьем злейшему врагу. Но это не важно. Важно, что я понимал – я для нее только защита и все, больше ничего. Я тот клин, которым выбивают старый, – он потер лоб ладонью. – Зачем я все тебе рассказываю? Но тебе ведь интересно, да? Катя говорила, что ты питаешься плохими воспоминаниями и почему-то жалела тебя, убогого. Катька-Катька… – он снова налил водки.
Даст бог, Гринев напьется и заснет на столе раньше, чем закончит рассказ, главное сидеть тихо и слушать молча, а то слухами о разудалых подвигах Андрея в пьяном виде до сих пор земля полнится.
– Когда я увидел ее в больнице, после покушения, я поверил, позволил себе поверить, что у нас получится что-то. И потом – до того момента, когда мне сказали, что о пластике я могу забыть… это были самые счастливые дни в моей жизни. Неделя или что-то около… А потом врачи порадовали, что об операциях необязательных можно и не мечтать. Снова я должен был привыкать к мысли о том, что Катька меня бросит. Я же все понимаю, – он повернулся ко мне всем корпусом, – я все понимаю, но черт… мне так херово.
– Андрей, – решил вякнуть я, – ты делаешь поспешные выводы. Она тебя любит.
– Любит? Что ты, ты-то что знаешь о любви? Что ты понимаешь? – брезгливо поморщился он. – Я любил ее и люблю, до безумия. Слабое звено… Она мое слабое звено, я знаю. Я думал, она еще тогда уедет, после больницы, не через неделю, так через месяц, но она в меня вцепилась… Я чуть тогда все не угробил. Сам. Я так умело ее провоцировал, она должна была сбежать, но она, как нарочно, только сильнее держалась за меня. Она заставила меня снова поверить, что все будет у нас хорошо. У меня с ней. Она меня снова вытащила. Второй раз, рядом с ней к такой роже оказалось привыкнуть проще… Но только страх потерять мою Катюшу остался все равно. Это как страх смерти – в самый неподходящий момент и не хочешь, а вспомнишь.
Андрей больше не наливал ни себе, ни мне и выглядел на удивление трезвым, словно вообще в рот не брал. Знаю я такие темы, когда водка не берет и ничего хорошего подобный расклад не предвещал.
– А потом этот вечер… Приговор приведен в исполнение, все… – он старался держаться, что давалось с каждым словом ему труднее и труднее. – И в Лейзине… я боялся ее спросить, делал вид, что ничего не происходит, а сам… Но что я мог сделать? О чем ее спросить? «Не влюбилась ли ты, жена моя?» Она бы соврала бы…
– Она любит тебя.
– Заткнись и слушай, – рыкнул он, и я послушно заткнулся, но Андрей вместо того, чтобы продолжить – встал, походил по комнате и неожиданно включил музыкальный центр. Я сам когда-то подарил этот диск Катерине: старый добрый «Eurythmics». «Сераунд» долбанул так, что я на секунду оглох. «Don’t ask me why», – пела Анни – «Не спрашивай меня – почему» и (Андрей сделал еще громче) – «I don’t love you anymore»…
– Я не люблю тебя больше… Она слушала ее почти без перерыва, я думал, свихнусь. Тонкий намек, что и говорить, но я не хотел его понимать, – неожиданно музыка оборвалась. Андрей подошел и встал у меня за спиной, положил руки на спинку стула. – Я думал, что это ты, в первые несколько дней. Почему нет? Переклинило Катьку, с кем не бывает, ты симпатичный и недоступный, а я, признаться, был бы рад, если бы так оказалось, хотя уже тогда подозревал, что ты не гей, не только гей, так ведь?
– Какой ты проница…
– Я же попросил помолчать! – гаркнул он.
«Судя по всему, это прелюдия, а потом меня будут иметь, – думал я, – и удовольствия я не получу, а вот по роже…».
– Когда я тебя увидел в ресторане, то был готов выкинуть в окно, а потом, через минуту понял, нет, не ты. Нам бы подольше с Катей пожить за границей, может все пошло по-другому, она же почти забыла, опять стала близкой, родной и эта растерянность, будто она не понимает, что она делает рядом со мной, прошла. Но я не мог надолго уехать, а то как же – бизнес… Вернулись и опять ты, все время ты со своей наглой хитрой шакальей мордочкой. Но я классно научился себя убеждать, что все хорошо, я научился себя обманывать. Я так и жил все эти годы, обманывая себя ради Кати, ради нашей с ней семьи. Старую ржавую телегу замазали краской и все путем, но стоило ковырнуть, как наружу полезла ржавчина. Так и я… ковырнули меня сильно. В один момент все вспомнилось: и что я все еще тот самый клин, что она со мной раньше из-за моего благородства была, потом из-за своей жалости, а теперь по привычке. Я давно уже должен был ее выгнать, или сам уйти, или что-то сделать, но я ничего не делал. Притворялся, что ничего не замечаю, только ненавидел тебя… Ты все время был с ней, тебе он все рассказывала, ты прикрывал ее. Заговорщики, мать вашу… Ты зачем-то решил развалить нашу жизнь, да? Катя бы не смогла, без подначивания, испугалась бы, силенок не хватило и Кир не стал бы… Она сегодня проболталась: ты режиссировал их встречи… Вот черт, тебя – ненавижу, а Кира – не могу ненавидеть, а ведь должен. Не могу, он хороший парень и обожает мою жену, а как же можно не любить того, кто любит Катю? И как будто этого мало, после того, как мы столкнулись с ним в тот вечер, я все сразу понял, я сразу понял, что это Кир. В такси Катюша так прижималась ко мне, виновато, а ночью сама стала меня целовать. Дежа вю. Снова вернулась та ночь, первая, самая первая наша ночь. Только тогда за ее спиной стоял Фил, а теперь – Кир. Почему нам всегда нужен кто-то третий? Я не могу так больше, не могу. Лучше никак, чем так. Не могу.