– Уйду-уйду, но все же скажу на прощание, – я нехотя поднялся с дивана, отряхнул свитер. – Ты думаешь, что ты самый несчастный мужик на всем белом свете, что ты круто разбираешься в жизни? Вот что я тебе скажу на это: ничего ты в этой жизни не видел! До тридцати лет жил под радужным колпаком, золотой мальчик, да и потом – сиднем сидел, спрятавшись ото всего и всех, имел возможность. А знаешь, как живут другие? Ты знаешь, что такое, когда нечего жрать и ты ложишься за двадцатку баксов под первого встречного извращенца и не знаешь – перережет он тебе горло или на этот раз обойдется? Ты знаешь, что такое есть объедки? Знаешь, как это не только выжить на улице, но умудриться вылезти из этого говна? Знаешь, как жить с тем, от кого тошнит, но кто твой пропуск в мир нормальных людей?
– Впечатляет, – ответил мне Гринев, – но ты сам выбрал эту жизнь. Насколько я помню, ты говорил, что у тебя была семья, ты сам их бросил.
– Такая семья была, – буркнул я.
– Ты хочешь моего сочувствия? Или чтобы я признал, что ты имел право влезть в нашу семью, что если такая жизнь у тебя была хреновая, то ты можешь чужие рушить?
– Я – рушить? Ты меня не путай с всемирным злом, я может и ускорил события, чуть подтолкнул их, не более того.
– Убирайся. Я все тебе рассказал. Надеялся, что может, если не совесть у тебя проснется – нечему просыпаться, так хоть поймешь, что нельзя лезть в чужие жизни, но видимо зря. Ты еще и обижен на меня. Что, плохо вывернулся перед тобой наизнанку? Не до конца? – он встал с кресла. – Уходи, а то мне может надоесть быть добрым. Убирайся, чтобы я тебя не слышал и не видел.
Я послушно убрался.
Смутно припоминая, где живут Катины родители, я поехал в район «Домодедовской». Там покружил дворами и вроде нашел нужный дом. Номер квартиры если я и знал, то забыл напрочь. Я послал Катерине смс, жалостливую до ужаса. Через пять минут Катя, кутаясь в шубку, вышла во двор. Я сидел на маленьких качелях, скрип которых мог вогнать в депрессию кого угодно.
– Привет, – вид у нее был еще тот.
– Хреново выглядишь, – заметил я.
– Спасибо на добром слове, – она стояла, скрестив руки.
– Я просто хотел узнать , у тебя все в порядке?
– А как ты думаешь? Или тебе нужны подробности? Жаль, я дневник не веду, а то отдала бы тебе, чтобы ты мог не торопясь покопаться в моей душе.
– Брось, Кать, не надо. Не преувеличивай. Вы все дружно попользовались мной – когда вам это было удобно, а теперь строите из себя неизвестно кого, а от меня нос воротите, можно подумать я тебя бил, заставляя откровенничать. Ты хотела сама, и Кира хотела, и говорить со мной об этом. Но сейчас тебе выгоднее видеть во мне мерзавца, да? Тогда на моем фоне ты ничего так смотреться будешь…
– Зачем я тебя слушаю? – она развернулась.
– И все же я честнее всех вас, – закричал я ей вслед. – Я, по крайней мере, не стараюсь выглядеть хорошеньким и честненьким.
– Да, ты все время мне говорил, с юморком, что ты – сволочь. И я каждый раз считала своим долгом тебя разуверять. Классная политика, только… Ты прав, ты гад и мерзавец! И самое страшное, что ты этого не понимаешь!
– Прекрати, Кать, – сказал я устало. – Хватит. Каждый ответственен только за себя, пора тебе это понять. Если ты меня пустила в дом, то кто в этом виноват? Если я смог развалить твою семью, такой ли крепкой она была?
Она открыла рот, чтобы, наверняка, обругать меня покруче, но не стала отчего-то, отвернулась и пошла к дому.
Я остался сидеть на качелях.
Зачем я весь день мотался по городу – ловил Кира, Катю, разговаривал с Андреем? К чему? Все уже кончилось, я не мог ничего изменить. Куклы, причинив своему кукловоду нечеловеческую боль, разодрали путы и ушли каждый в свою жизнь. Что оставалось мне? Кричать: «Остановитесь! Я планировал все не так! Если бы вы засунули свои принципы подальше, если бы смогли жить, как другие, со спокойной душою изменяя, с ясными глазами обманывая, если бы вы забыли про навязанную вам мораль, совесть, если бы… Вы бы испытали столько счастливых минут! Остановитесь! Вы – не правы, я лучше знаю, как сделать вас счастливыми»?
Все было напрасно. Спектакль кончился. Мне оставалось только уйти со сцены. Мой замысел не оценили, и аплодисментов не будет.
«Ничего, – я слез с качелей, – Кир сказал, что я живучий. Так оно и есть. Много стран, много людей, глупо сожалеть о трех человечках из миллиарда. Ничего…»