«Андрей говорит, что я дурочка, но все равно я волнуюсь. Как ты?»
Я отставил бутылку, чтобы написать лаконичный ответ, что-то вроде: «Нормально, спасибо», но передумал и накатал настоящее послание. Сгустив краски, я жаловался на жизнь и вечно зудящее чувство вины, а также выражал надежду, что у нее самой все наладилось, свою осведомленность о её жизни я решил не демонстрировать.
В ответ, на следующий день, я получил длинное письмо. Испытанные приемы срабатывают почти в ста случаях из ста, – думал я, пробегая глазами текст, но чем дальше читал, тем отчетливее видел: Катя рассказывала мне о своей жизни, обо всем, что случилось с момента нашей последней встречи не потому что я снова своей мнимой откровенностью вынуждал быть откровенной ее. Нет, она хотела доказать мне, что несмотря ни на что, они с Андреем выиграли бой – с собой, со мной и с судьбой, чего уж там. В каждой, даже самой простой фразе, сквозила гордость победителя. Катерине было наплевать на меня, ей не нужен был ни совет, ни участие, она даже не жалела меня больше. Вряд ли она надеялась, что я почувствую раскаянье, нет, ей хотелось, чтобы я почувствовал себя униженным и проигравшим. А может, чем черт не шутит, она верила, что сможет вернуть меня на путь истинный, что я вдохновлюсь ее корявым пересказом событий и уверую в любовь, верность и прочие «жизненные ценности»? Как бы то ни было, свое любопытство я удовлетворил, позволив себе похерить так и прущий из письма морализм.
У меня была мысль сохранить это письмо, но вместо этого я уничтожил почтовый ящик, чтобы не было соблазна самому написать тем, кто остался в прошлом, чтобы не ждать больше вот таких случайных, тревожащих писем. Я не помню дословно все, что написала Катя – ее способности передавать эмоции на бумаге были еще меньше, чем способность связно рассказать о них, и я решил, что заслужил право вольно пересказать все, что происходило в тот день, когда она ушла от Андрея и потом, когда я уже уехал из Москвы.
Итак…
Не видеть Кира, пока он еще был в Москве, оказалось невыносимо. Она держалась, но ее тянуло к нему с такой силой, что было трудно дышать, есть, спать, ходить, говорить, жить. Она ненавидела себя и свою слабость, но отказаться от переписки и телефонных разговоров – длинных, печальных, выматывающих, но необходимых, как воздух, не могла. Андрей почти перестал бывать дома, позволяя жене страдать и изнывать от тоски в одиночестве. Она знала, когда Кир улетает и, как и я, сорвалась в аэропорт в последний момент, но в отличие от меня, она позвонила Киру, и он ждал ее у входа. А потом было прощание, наполненное до краев болью, которая выражалась одним простым словом: «никогда». Она стояла, прижавшись к Киру, и повторяла про себя, зажмурившись: «Никогда больше ни одного поцелуя, ни одного объятия, ни одного слова. Никогда». Это было так страшно, что ей казалось, она не сможет дойти до выхода, вернется, найдет Кира среди толпы, кинется на шею, удержит тут, бросит Андрея, бросит все, только бы быть с ним, с Киром. И все прекрасные устремления: не позволять больше страдать мужу, стать образцовой женой, найти работу и так далее по списку, представлялись такой ерундой по сравнению с предстоящей разлукой…
Она оглянулась, не сдержалась, поймала его взгляд, вопивший: «уходи» и послушалась, долго-долго сидела в своей машине, телефон звонил, дребезжал и елозил по приборной доске, пока не соскочил вниз и не завалился под сидение. Ей не хотелось его вытаскивать, ей не хотелось никого слышать. Только один человек и один звонок имел значения, но она знала – Кир не позвонит. Никогда.
Никогда.
И все остальное неважно: ни своя, ни чужая жизнь, ни свои, ни чужие горести. Было больно так, что казалось, сейчас боль поглотит ее целиком, но шли секунды и минуты, а она все еще жила, все еще дышала.
Придется жить, придется, как-то придется жить.
Она достала телефон, он опять запищал. Это звонил я. Она пообещала встретиться, смутно понимая – кто я, и зачем ее беспокою. Поехала домой. Кто ее хранил в дороге? Как она доехала до дома? Зачем? Тогда ей казалось, что лучше было бы попасть в переделку и разом решить все вопросы.