– Я давно тебя простил, я и не обижался, я просто… я пытался смириться с тем, что ты ушла. И не вернешься.
– Я люблю тебя, очень.
– Я тоже тебя люблю, – он взял ее лицо в ладони, поцеловал в лоб. – Я тебя люблю, Катька, но…
– Дважды в одну реку не войти?
– Да.
– Прости меня.
– Мы оба виноваты. Оба. Всегда виноваты оба.
Он ушел. Она проплакала всю ночь.
А утром она решила, что не может отпустить его вот так – зная, что он ее любит.
Было непросто, были и слезы в подушку и отчаянье, и проблески счастья и целые дни, наполненные хрупкой, но такой светлой радостью. Катя была упорной, она знала – он её любит, а она его, а значит все остальное преодолимо. Свидание за свиданием они учились заново общаться и говорить, не избегая прямых взглядов. Они не вспоминали прошлое, но в тот вечер, когда Катя отважилась остаться ночевать у Андрея, все еще не решаясь снова назвать эту квартиру «домом», она боялась. Боялась, что её сердце и её тело разучились радоваться его ласкам. Он был напряжен и, глядя на нее, боялся увидеть в спальне призрак «кого-то третьего», но она, сминая простыни, повторяла его имя и твердила, задыхаясь от невыносимого восторга: «Люблю, люблю, люблю»…
Все было так. Именно так, я знаю…
Мне оставалось только порадоваться за них, пожелать всего хорошего и забыть о вновь склеенной семье Гриневых навсегда. Но я не мог. Прочитав Катино письмо, я снова с головой погрузился в эту историю. Они мне снились, и Катя, и Андрей, но в каждом сне, что бы там не происходило, мы оказывались то по разные стороны стеклянного барьера, то на разных берегах реки, то на разных сторонах улицы, в зависимости от антуража. Я пытался докричаться до них, но они, занятые собой, не слышали меня.
И, конечно же, мне снился Кир. Все это время я ни на минуту не забывал о нем. Я уже не хотел стереть его с лица земли. Самая лучшая месть – забыть своего обидчика, но до таких высот просветления я еще не дошел. Я не мог его забыть и все еще не мог понять – почему? Я, с такой легкостью раскладывающий по полочкам душевные порывы и чувства других людей, не мог понять сам себя. Меня мучил вопрос, была ли моя влюбленность предтечей «большого и светлого» чувства, или же так извращенно я ревновал Катю или - почему нет? - как я предположил однажды, Кир был моим альтер-эго, моим идеалом, тем, кем я хотел быть всегда, чью жизнь и судьбу украл бы, не задумываясь?
По этой или по другой причине, но я отправился в Барселону, куда меня давно тянуло, и которую я избегал, потому что там жил Кир.
Я нашел его без труда. Я думал, что стоит мне увидеть его, растрепанного, с той самой мальчишеской улыбкой, которой я готов был любоваться постоянно, одетого по-летнему легко, как я тут же и умру, или не сдержусь и подойду к нему.
Я узнал, где он работает, узнал, что каждый день он ходить обедать в одно симпатичное кафе, расположенное в проулке, выходящем на Лас Рамблас. И однажды я устроился заранее в уголке этой забегаловки, украсив свою физиономию огромными очками да еще нахлобучив бейсболку.
Как я и ожидал, Кир пришел свежий, улыбающийся, красивый, сексуальный, великолепный. И улыбка его была на месте – такая же обезоруживающая, как и прежде. Я смотрел на него и не мог сдвинуться с места. Он почувствовал мой взгляд, равнодушно посмотрел в мою сторону и снова вернулся к разговору с коллегами или друзьями. Права была Катя, Кир уже и не вспоминал то, что случилось в Москве, может и помнил Катю, Андрея и меня, но вряд ли эти воспоминания были столь болезненны, как мои. Возможно, сделай я вид, что тут случайно, Кир бы не стал смотреть на меня с такой гадливостью как прежде? Как знать. Я не рискнул подойти, я боялся, я не хотел видеть в его глазах то презрение, которым он однажды так щедро наградил меня. Я боялся и я хотел сохранить если не надежду на хоть сколько-нибудь теплые отношения, так хотя бы возможность мечтать об этом. Я с печалью думал, глядя, как он походя касается своими красивыми длинными пальцами руки полной и несимпатичной испанки, что мои чувства застыли в каком-то анабиозе и что я, даже желая этого всей своей исковерканной душой, не могу позволить себе полюбить самому. Я, мечтающий, чтобы Катя горела сама, не мог быть даже отблеском чужого сияния. Обещание любви так и осталось обещанием, но это к лучшему: поэтому я и живуч, что не трачусь, поэтому я и выжил, что научился приспосабливаться и, питаясь чужими эмоциями, не расходовать свои. Я попал в водоворот чужой страсти, чужой любви и, влекомый течением, подумал, что плыву сам. Я умею признавать свои ошибки: я потерпел неудачу, творца из меня не получилось, хоть в управдомы подавайся.