— Мне нравится появляться на камере. Это означает, что на меня всегда можно будет посмотреть. А ты? Хочешь, пройдемся мимо вон той, ты тоже останешься, люди будут думать, что ты один из тех, кому мама помогла в городах Луны, и тебя покажут по телику. При монтаже будут стараться собрать пестрое полотно лиц, которые были в маминой жизни, ты вполне можешь попасть, ведь ты выглядишь необычно.
И все такое прочее.
На вечере был ведущий, он говорил не так много, в основном направлял других, приглашал к микрофону, иногда вставлял какие-то выдержки из маминой биографии. Первым выступал папа. За трибуной в свете папа вдруг показался бледнее, более усталым, неуверенным. Волосы на лбу чуточку взмокли. Его пиджак сидел хорошо, на шее был черный галстук. Я вспомнил, что он никогда не носил галстуки раньше, они ему мешались, и даже на самых официальных мероприятиях он не утруждал себя ими. Все изменения в папе или в нашем доме я валил на Фелис, и даже тут отчетливо представил, как она говорит ему, что этот случай требует от него пожертвовать своим комфортом, и завязывает галстук на его шее. Фелис затягивает его своими крошечными пальцами, в очередной раз доказывая, что он у нее на аркане. Скорее всего, я это придумал. Мой психотерапевт сказал мне, что иногда в сценарии нашей жизни нам нужен злодей, и мы наделяем кого-то негативными качествами для этой роли. Фелис была моим злодеем. Я обернулся на нее, она держалась скромно, молча сидела, сложив руки на коленях, и старалась ни с кем не встречаться взглядами. Во время папиного выступления многие на нее посматривали, и даже в воздухе будто бы ощущалось, что все крутят мысль в голове, что несчастный вдовец уже утешен. Папа тоже это чувствовал, и тем не менее, несмотря на атмосферу и свой внешний вид, он начал уверенно.
— В студенчестве я бунтовал. Так было принято в нашей компании, мы ходили на демонстрации с плакатами, наши сердца требовали перемен, мы мечтали изменить историю. Но я всегда воспринимал это как нечто необходимое для того времени и окружения, в котором я был. Камария тоже ходила на демонстрации, и она совершенно точно знала, для чего. Она хотела изменить мир к лучшему. Она знала как, на каждое высказывание у нее были свои доводы, она брала громкоговоритель и рассказывала, что именно мы должны делать и к чему идти, она будто бы одна-единственная знала, какие у нас требования. Она хотела настоящего равенства для всех, она говорила о правах людей городов Луны, и из ее уст это не звучало фальшиво, хотя все знали, что она из обеспеченной семьи в Москве. У меня будто бы вышло обвести ее вокруг пальца, будто я так же чувствую все, как она, и мы сошлись. Когда я окончил институт, я полностью остепенился, занялся карьерой. Я должен был когда-нибудь возглавить семью Филатовых, взять на себя главенство над контролем фауны.
Папа вдруг замолк и поднял руку с растопыренными пальцами, знакомым мне жестом. Раздалось птичье пение, я узнал соловьев, канареек, щеглов, овсянок, чижиков. Оказалось, что к окнам сверху подвешены клетки с птичками, которые я сначала совершенно не заметил. У меня не было такого таланта в управлении животными, папа был немного разочарован этим, ведь с большой вероятностью я должен был когда-нибудь занять его место. Надеюсь, Яромил куда талантливее в этом. Папин жест с птицами был очень театральным, я подобного не ожидал от него. Он будто бы никогда не любил излишнюю демонстративность, редко показывал свою лунную силу, старался вести себя крайне официально. Но это вышло правда как-то грустно и светло, гости совсем забыли о его скором браке, смотрели на клетки, задрав головы, слушали песню, и у всех словно стоял ком в горле. Я подумал о церкви, светлой молитве, ангелах, солнце в витражах. Я улыбался, и мне казалось, будто бы я тоже влияю на этих птиц, чтобы их песня становилась только красивее.
— Вот это спецэффекты! — сказал я Касу. Он только кивнул, я своим комментарием будто бы отвлек его от соприкосновения с прекрасным. Но я все-таки продолжил:
— А вы с вашими способностями к регенерации могли бы только палец отпилить, обрызгать всю сцену кровью и молча ждать, пока он медленно отрастает.
Кас посмотрел на меня, как на идиота:
— Палец вряд ли отрастет, его можно только надрезать.
А потом он улыбнулся, и я перестал чувствовать себя идиотом.
Папа продолжил:
— Камария любила такие фокусы, ей казалось это большим чудом. Свою силу она не развивала, считала ее забавной штуковиной, которая, однако, не имела важности в ее жизни. Она посвятила себя другим. Пока я увлекся семейным бизнесом, она занималась социальными проблемами. Не только, она знала, что для большего влияния она должна делать себе имя, и вела и светскую жизнь. Кроме того, еще одной вещью, которой она посвящала себя, было воспитание нашего сына Гелия, рождение которого увело ее на несколько лет из активной общественной жизни, но она вновь с легкостью в нее влилась, когда он подрос. Ее взгляд всегда был устремлен в города Луны.