— Плавать здесь нужно очень осторожно, — пояснила мама, — Иногда кажется, что очень мелко, а потом ты уже не чувствуешь дна.
Мама всегда давала всему шанс: она не сказала, что плавать здесь опасно, она сказала, что плавать нужно осторожно. А папа мне как-то рассказывал: в воде может быть омут, он затянет тебя вниз.
В один из таких я сейчас попал, оказался в самом низу и даже не видел бликов света над головой. Но сейчас я снова над поверхностью и могу вдохнуть.
А тогда дышалось очень легко. На солнце мой нос грелся, кажется, я тогда только-только отошел от простуды. Мама тогда тоже будто бы об этом вспомнила, она щелкнула меня по носу, и я засмеялся.
— Если снова заболеешь, никому не говори, что мы с тобой лазили в воду. Но вроде бы тепло.
Вдалеке вода блестела белыми бликами, был виден противоположный берег, заросший деревьями. Мы болтали ногами в воде.
— Когда я вырасту, то стану капитаном корабля, — озвучил я мысль, которая только-только пришла мне в голову. Мама весило вскинула брови, будто бы она правда была поражена этой идеей.
— И что же ты там будешь возить?
— Тебя!
— Меня? Меня одну? Не слишком ли мне много корабля для одной меня? Может быть, тебе тогда лучше править лодкой?
Но мне хотелось водить именно корабль. Я понял, что ее одну возить — это слишком мало, поэтому нужно было положить на свой корабль что-то еще, что мне тоже нравилось.
— И апельсины буду возить! Тебя и апельсины!
— Так значит ты станешь капитаном южных морей, здорово тебе!
Я подумал о том, что кроме юга мне нравится еще и север, поэтому я сказал:
— Еще я буду альпинистом!
Я стал перечислять все возможные варианты моего будущего, кем бы я мог стать или чем увлекаться, и все их мама одобряла.
До того, как я решила поступать на политологию, я думал и о факультете психологии. Мама одобряла оба варианта. Он говорила: ты можешь стать кем хочешь. Я стал кем хочу лишь отчасти. Мне хотелось попробовать опасные удовольствия, но мне не хотелось, чтобы все вышло именно так. Мама бы не одобрила такой выбор.
— Мне так хорошо! — сказала мама, обняла меня за плечи и поцеловала в затылок. Она смотрела на меня и морщилась от солнца, я тоже морщился, но от удовольствия.
А потом вдруг плот поплыл. Канат соскользнул с березы, его край съехал в воду, и мы поплыли. Не очень быстро, но все-таки нас вело. Я тогда представил, что мы вовсе не на озере, а в океане, и нас с мамой унесет далеко-далеко, но я этого не устрашился. Мама тоже не испугалась, мы стали с ней грести руками, но у нас ничего не получалось, нас относило только дальше. Тогда она спрыгнула в воду, схватилась за канат и вытянула плот снова ближе к берегу. Я все спрашивал маму, как мог отвязаться канат, а она вдруг со странным напряжением посмотрела вглубь леса. Я тогда почему-то подумал, что на краю леса была Смерть. Не хулиганы, не ведьмы и даже не маньяки, а именно Смерть. Мама сказала, что, вероятно, канат был плохо привязан, и я ей все-таки тогда поверил.
Это воспоминание теперь все время крутилось в моей голове. Вроде бы в нем не было ничего особенного, но я запомнил его детально. Хотя теперь я не мог с точностью сказать, что в нем не было никакой фантазии, ведь за годы воспоминание могло обрасти несуществующими деталями.
Она сильно любила меня. У нее было полно дел, обязанностей, но она уделяла мне много времени. Мама вообще любила людей, а меня особенно. Я всегда был к ней привязан, никогда не отдалялся и не стыдился. Мне кажется, что практически все подростки в какой-то момент стесняются общения с родителями, я же не прошел этот этап. Может быть, если бы я держал большую дистанцию, то не сошел бы с ума, когда все случилось.
Папа говорит, что у меня психическое расстройство. Кас говорит, что это он не уследил, когда мне стало хуже. А я немного расстроен, что так бездарно потратил последнее лето, которое мне осталось. Ведь другого не будет, никаких больше тепленьких деньков. А у меня ведь еще большие планы, я их не оставил.
Фелис сидит на широких деревянных качелях во дворе, рядом стоит коляска. Она уже в куртке и в смешной шапке с пушистым белым помпоном. Ее волосы совсем светлые, у Яромила они такие же. Дети могут темнеть, но он совсем беленький, это ее кровь. Я, мама и папа — все темноволосые. На коленях у нее учебник, он называется «История политических и правовых решений», Фелис хочет когда-нибудь заседать в Думе. Ребенок просыпается, плачет, она откладывает книгу и наклоняется к коляске, о чем-то воркует с ним.