Потом мы приехали. Это был один из крупнейших городов Луны далеко-далеко от Москвы. Он был даже суматошнее, чем Сириус, здесь было больше торговых центров, ресторанов и магазинов, тут можно было постоять в пробках на светофорах. Мне понравился этот город, мне хотелось посмотреть в интернете его достопримечательности и обойти их все, и Тиль сказал, что завтра мы это сделаем. Он выглядел полным сил, будто бы действительно мог погулять со мной по городу. Но мы так этого и не сделали ни на следующий день, ни в другой, потому что оба забыли об этом. В итоге я мало что узнал о центральной части города. Был очень красивый вокзал, у которого высадил нас автобус, такой с белыми колоннами, нежным цветом стен, будто бы оставшийся от России, прекрасной эпохи. Потом я как-то то ли проходил мимо него, то ли видел его, когда уже уезжал, но я запомнил, что ночью он выглядит современно и живо, подсвеченный неоновым светом. Еще видел дома с лепниной и несколько высоток с зеркальными окнами, будто бы перенесенными сюда из Москва-Сити.
Еще мне запомнился этот город тем, что будто бы здесь на меня обращали внимания больше, чем в Сириусе. Жители из городов Солнца здесь было еще меньше, чем в подмосковных лунных городах, и я не столько даже выделялся внешне, сколько они были менее привычны к моей другой крови. Вряд ли они ее чувствовали и могли определить с уверенностью, что моя кровь может усилить их регенерацию и сделать бодрее, но что-то иное во мне им чудилось.
Тиль сказал, что он бывал в этом городе несколько раз и он все здесь прекрасно знает. Мы поехали с ним на окраину, и я точно не могу вспомнить, что именно случилось, но тогда меня вдруг снова накрыла волна страха, что из-за меня может что-то случиться с Касом или с кем-то еще, я боялся навредить и Тилю, но меня будто бы успокаивало осознание того, что ему и самому осталось недолго.
Мы сняли совсем маленькую комнату в отеле, и я тогда удивился, что он тоже называется именно отель, а не мотель, например. «Отель» — и было его название. Комнату я помню очень хорошо. Там стояли две узкие кровати, похожие на длинные низкие столы или коробки, в них не было никаких спинок или ножек, фанера шла до пола монументально. Да, они напоминали мне гробы без крышек, но подобные ассоциации пришли ко мне далеко не в первый день. Когда мы прибыли туда, у меня вновь повысилось настроение, и кровати мне даже очень понравились. Белье оказалось очень чистым, белоснежным, как скатерть, я тогда обратил внимание на это. В дальнейшем нам меняли белье будто бы на более старое, словно даже не слишком стиранное, потому что, видимо, раскусили, какого мы рода гости. Кровати разделяла небольшая тумбочка такого же фанерного цвета с золотой ручкой, и, наверное, ее легко можно было переставить на другую сторону, чтобы сделать двуспальное место. Между кроватями лежал длинный красный половик, он напоминал торжественную красную дорожку. Он упирался в ковер такого же цвета, который тоже выглядел чистым, но как-то я лежал на нем и видел с одного края круглые черные ожоги, доставшиеся ему от сигаретных бычков. Может быть, они были еще до нашего приезда. Редкие голые места без ковра показывали, что пол устилали крашенные лаковой краской коричневые доски. Вообще этого цвета здесь было много, коричневыми были покрывала кроватей, плотные шторы с золотистыми цветами на них, абажур с бахромой напольной лампы. Был небольшой стол с вязаной золотистой салфеткой на нем, маленький телевизор над ним, два стула без обивки, небольшой шкаф для вещей чуть шире моих плеч. Паук над ним сплел паутину, но ее можно было заметить, только если встать ногами на кровать. Напротив шкафа висело небольшое зеркало, но то ли я, то ли Тиль его сняли. А может быть, это был кто-то из персонала отеля, решивший, что так будет целее их имущество. Я знал тут все: кусочек розовой штукатурки стены отваливался над кроватью Тиля, ручка моей тумбы разболталась, стол скрипел, если прислоняться спиной к его ножкам. Я знал, что ковер едва заметно пах подтухшей бытовой химией, если наклониться к нему очень низко, знал, какой шорох издает дерево шкафа, если по нему скрести ногтем, знал вкус простыней.
Ванна и туалет при комнате были собственные, чем Тиль очень гордился, когда снимал этот номер. За это я теперь ему очень благодарен, потому что у меня всегда была возможность подержать лицо под водой или помыться, почувствовав отвращение. Каждый уголок ванной комнаты я тоже успел узнать, но, наверное, все-таки не буду останавливаться на деталях и здесь.