Зато бабушка искренне радовалась.
— Не зря все, не зря… Все-таки сказывается наследственность! — говорила она непонятно и все утирала ветхим кружевным платочком слезящиеся старческие глаза. — Сын не удался, хотя бы на внука порадуюсь! Весь в дедушку пошел. Александр Васильевич был бы так счастлив… Знаешь, Ирина, он ведь искал русскую Трою! И нашел бы непременно, только война помешала, а потом революция…
Спокойная, размеренная жизнь длилась недолго. После первого курса Максима забрали в армию. Был у нас такой несчастливый период, когда разваливающаяся советская империя остро нуждалась в свежем пушечном мясе — настолько остро, что и студентов не щадили.
На проводах бабушка все молчала, а потом, когда Максим уже стоял у порога, вдруг шагнула к нему, поцеловала в лоб и широко перекрестила.
— Прощай, милый. Береги себя. Спаси тебя Христос! — и вдруг заплакала, вздрагивая плечами.
Максим засмущался:
— Ну ты что, бабуля! Я же не на фронт иду.
Конкордия Илларионовна ничего не ответила. Только потом долго стояла у окна и смотрела пристально и жадно, пока Максим не скрылся из вида.
Служить он попал в Закавказский военный округ. Сначала писал бодрые, веселые письма, а потом вдруг замолчал. Наташа с мамой не знали, что и думать. А бабушка совсем сдала, хотя и продолжала приходить каждый день и упорно хваталась за привычные домашние дела — постирать, погладить, прибрать квартиру… Она почти перестала разговаривать и все смотрела в окно, как будто ждала — не покажется ли знакомая фигура за поворотом.
Но дождаться внука ей так и не пришлось. В один из ярких весенних дней, когда старые тополя во дворе покрываются клейкими зелеными листочками, Конкордия Илларионовна почему-то не пришла. Телефон не отвечал. Наташа встревожилась и на следующий день сама поехала навестить бабушку, она жила в огромной коммунальной квартире у Покровских Ворот, — но застала ее уже мертвой. Она лежала на кровати, одетая в допотопное черное шелковое платье с приколотой брошкой-камеей у горла, как будто в гости собиралась, и руки — морщинистые, узловатые, в старческих пигментных пятнах — были сложены на груди. Лицо ее разгладилось и даже помолодело, и только теперь стало заметно, что в молодости Конкордия Илларионовна была, пожалуй, редкой красавицей…
Потом, разбирая бабушкины вещи, Наташа нашла потертую тетрадь в кожаном переплете, исписанную убористым, почти нечитаемым почерком, и фотографию в серебряной рамке. С пожелтевшего картона улыбалась юная Конкордия Илларионовна, а рядом с ней, опираясь на бутафорскую мраморную колонну, стоял высокий широкоплечий молодой человек в военной форме — старой, еще с погонами царской армии. Наташа с трудом разглядела выцветший от времени бледно-лиловый штамп на обратной стороне «Карл Иогансон и сыновья» и дату, небрежно нацарапанную карандашом, — 29 августа 1914 года.
Да, выходит, не так проста была бабушка… О своей жизни она не рассказывала почти ничего, но французский язык на рабфаке точно не преподавали. Но больше всего Наташу поразило другое — молодой человек с фотографии был так похож на Максима! Те же глаза, разлет бровей, упрямая линия подбородка с ямочкой посередине. Недаром Конкордия Илларионовна так любила внука.
На похороны Максима не отпустили — то ли телеграмма затерялась где-то, то ли командование не сочло нужным. Когда брат вернулся домой, Наташа не сразу узнала его — серый какой-то, будто пылью подернутый. Он вернулся в институт, но учился уже без прежнего энтузиазма. Потом перевелся на вечернее отделение, а днем подрабатывал — разгружал вагоны на товарной станции, благо силой Бог не обидел. На все расспросы Максим угрюмо отмалчивался и подолгу смотрел в одну точку, думая о чем-то своем. Наташа даже пугалась в такие минуты — вроде свой, родной, привычный, но и чужой в то же время.
Много позже он рассказал ей про бунт в тюрьме, про то, как их, пацанов, отправили на усмирение, как стояли они в оцеплении, а там, внутри, был настоящий ад. Кто-то из офицеров скомандовал «Огонь!», все начали стрелять, и он сам, ошалевший от ужаса восемнадцатилетний мальчишка, не помня себя, палил в толпу из автомата…
Его тогда как прорвало — говорил и говорил. Наташа просто сидела рядом, слушала, кивала, а потом налила брату стакан водки и отправила спать. Непьющий Максим стакан послушно оприходовал и проспал часов двадцать, но на следующий день встал почти таким же, как прежде, до армии. Будто треснула каменная маска и стало видно, что человек под ней — живой.