Раньше Максим никогда не задумывался над тем, насколько Верочка дорога ему. Ее присутствие было для него чем-то само собой разумеющимся. Так здоровый человек не понимает, какое это счастье — просто жить, дышать, двигаться, смотреть на мир, слышать звуки… И не поймет, пока в результате болезни или травмы не утратит эту способность хотя бы временно. Вот и теперь, когда Верочки нет (и, возможно, нет совсем), Максим понял, чем она была для него.
А что дальше? Каждый день просыпаться вот так — и ждать плохих новостей? «Да лучше бы меня убили тогда, в подъезде!» — неожиданно подумал Максим. Мысль эта была странной — и в то же время ясной, простой и логичной. А что? По крайности, совесть бы не грызла. Наташа с Верочкой (ох, опять Верочка! Нельзя думать о ней, слишком больно) поплакали бы, конечно, а потом забыли. В издательстве бы поахали немного, может, скинулись на венок — и забыли еще быстрее. Общенациональный траур по поводу безвременной кончины писателя Максима Сабурова никто бы точно объявлять не стал, это уж точно.
«Так чего же проще? Шагни вперед — и все кончится, — шепнул тихий, вкрадчивый голос в голове, — здесь седьмой этаж, потолки высокие и асфальт внизу… Вполне достаточно».
А ведь и правда! Он смотрел вниз — и чувствовал, как высота влечет и завораживает его. Окружающий мир со своими красками, звуками и запахами отступил куда-то далеко, стал тусклым и серым, как старая выцветшая фотография. Максим видел теперь только кусок асфальта под балконом — каждый камешек, каждую трещинку… Вот еще немножко наклониться… Еще чуть-чуть…
Что за черт! Максим почувствовал, как кто-то (или что-то) царапнуло его по ноге. Больно ведь — даже сквозь брюки! Он обернулся — и увидел Малыша, который сидел у него за спиной и смотрел совершенно осмысленным человеческим взглядом.
— Ну что за привычка — скрести лапой по ногам! Когти у тебя, как у медведя, — сказал Максим вроде бы сердито, но в то же время он был очень благодарен хвостатому другу за такое своевременное вмешательство.
Наваждение прошло. Максим поскорее ушел с балкона и плотно прикрыл за собой дверь. Малыш шел рядом, шаг в шаг и, кажется, даже подталкивал его носом. Максим еще долго тормошил пса, гладил тяжелую лобастую голову, почесывал за ушами и, незаметно для себя, снова заснул — прямо на ковре в гостиной. Малыш улегся рядом и прижался к нему всем телом.
Наташа с Арменом добрались до здания бизнес-центра, когда время подбиралось к полудню и солнце уже стояло в самом зените. Пробки, черт бы их побрал… Кондиционер в машине не работал, и Наташа чувствовала себя как кусок говядины в духовке. Открывай не открывай окна, все равно жарко. К тому же с улицы летит пыль и еще этот противный бензиновый запах… Пожалуй, в метро полегче было бы. По крайней мере — быстрее.
Наташа покосилась на Армена. Он как раз искал место для парковки, пытаясь втиснуться между черным джипом величиной с трамвай и маленькой бирюзовой «хондой». Лицо у него было сосредоточенное, суровое, брови сдвинуты… И щетина уже отросла — это со вчерашнего-то вечера! Ну, чистый моджахед, не хватает только автомата и зеленого знамени ислама.
А ведь, пожалуй, провести его в здание будет непросто, запоздало подумала Наташа. Начнутся вопросы — что да как, к кому, зачем… И ответить ей будет нечего. Не говорить же правду! Так и неприятностей не оберешься.
— Армен, ты подожди меня, пожалуйста, — мягко попросила она, — я сама быстрей справлюсь. А то у нас… — Она замялась, лихорадочно придумывая, как бы соврать половчее и не обидеть хорошего человека, потом бодро закончила: — У нас бюро пропусков плохо работает. Полдня простоим. Обычно просят заранее заказывать.
— Бюро пропусков, говоришь? — Армен невесело усмехнулся. — Лучше так бы и сказала, что твоему начальству моя рожа может не понравиться. Скажут — опять черные понаехали… Ладно, ахчик, иди, а я тут встану в переулочке. Мобильный есть у тебя? Хорошо. Номер мой запиши и звони, если что. И… давай я твой телефон тоже запишу на всякий случай.
Наташа вышла из машины со смешанным чувством облегчения и стыда. Кажется, давно ли гордились тем, что «у нас все равны», и сочувствовали угнетенным американским неграм, а теперь вот оцениваем степень социальной опасности человека по цвету волос, разрезу глаз и форме носа.