— Не буду, я не клоун. И все-таки… Настоящая война идет не за нефть и газ, а за ваши души. Все остальное — только игрушки.
— Хочешь сделать из меня проповедника?
— Зачем? — Ангел пожал плечами. — Ты и так им стал — по собственной воле. И принял на себя ответственность за свою паству, хотел ты этого или нет.
Максим задумался. Раньше он никогда не представлял себя в этом качестве! А собеседник продолжал — так же мягко, вежливо… И неумолимо.
— А теперь ты пытаешься перейти на службу к Королю Террора, да еще и недоволен, что пока не получается.
— Но ведь не для себя же! Ведь Верочка… Он обещал…
Он осекся. В горле стоял горячий шершавый комок. Вот только не хватает расплакаться перед этим пацаном! Кем он себя считает, в конце концов? Почему так мучает его?
— Он обещал, а ты поверил?
— А что мне оставалось? Скажи — что?
Ангел сокрушенно вздохнул:
— Тогда ты и вправду потерял бы ее навсегда.
— Он обманет меня? Верочка не вернется?
Ангел ответил не сразу.
— Нет, отчего же. Король Террора выполняет свои обещания. Верочка вернется к тебе и будет, как раньше, смотреть влюбленными глазами и восхищаться твоей гениальностью, спать с тобой, готовить обеды, варить кофе… Даже тапочки подавать, если хочешь. Только это будет уже не она.
— Почему?
— А думаешь, она осталась бы с тобой, если бы знала?
Максим покачал головой. А ведь и правда! Живая, настоящая Верочка — та, которую он любил, — и правда не одобрила бы такую сделку. Как она там говорила? «Ты можешь изменить мир!» Максим вспомнил ее лицо в полумраке, отблески свечей в темно-карих глазах — и задохнулся от любви и тоски. Он справился с собой и твердо закончил:
— Без нее я все равно не смогу.
— А быть сообщником и помощником Короля Террора — сможешь? Каждый день открывать газету, включать телевизор, выходить на улицу — и ждать, что еще случится, зная, что тоже участвуешь?
Максим аж задохнулся от возмущения.
— Но я же не собираюсь подкладывать бомбы или стрелять в кого-то!
— Не важно! — Ангел оборвал его резко, даже гневно. — У него нет других рук, кроме человеческих — и твоих в том числе. Каждый помогает в меру своих сил и способностей. Тебе не нужно дергать запал, ведь нагнетать страх и ненависть гораздо эффективнее. Тем более, — он невесело усмехнулся, — у тебя в этом плане большое будущее. И возможности ожидаются немалые. Книги, фильмы, телевидение… Думаешь, сможешь остановиться?
— Что же мне делать? — тихо спросил Максим.
Ответ обескуражил его. Ангел потер лоб ладонью, как будто подыскивал правильные слова, и просто сказал:
— Не знаю. Я не могу принять решение за тебя.
— Зачем же ты пришел тогда? Схватить за рукав, чтобы я не слетел в реку, а потом объяснить, какое я, в сущности, дерьмо?
Ангел покачал головой:
— Предупредить. И… дать надежду.
— Какую еще надежду? — Максим готов был убить его в эту минуту. — На что? Протянуть еще лет десять или двадцать? Написать несколько книг, которые будут читать всякие идиоты где-нибудь в метро или просто от нечего делать? И спасибо никто не скажет, между прочим!
— Не обманывай себя. Разве ты пишешь ради этого?
Опять правда! Пусть работа иногда так надоедает, что взвыть хочется, пусть занимает практически все время, пусть не так уж хорошо оплачивается писательский труд и критики, бывает, норовят с грязью смешать, но все равно — умереть легче, чем бросить.
— Это — твой путь и твой крест. Ты не выбирал его, но пока несешь достойно, пока идешь своей дорогой — надежда есть!
— Тяжело одному будет…
— А кто сказал, что ты один? — Ангел удивленно пожал плечами. — Человек никогда не остается в одиночестве. Те, кто пришел до тебя, всегда стоят у тебя за спиной, поддерживают и помогают, даже если ты ничего не знаешь о них.
— Это кто же такие? Почему я их не видел никогда?
— Смотри! — Ангел показал рукой куда-то вдаль, и Максим увидел, как через поле, буйно заросшее травой и цветами, протянулся узкий и длинный светящийся луч. А по нему, словно по дорожке, в отблеске теплого золотистого сияния, двигается странная процессия. Мужчины и женщины в диковинных, непривычных одеждах медленно шли друг за другом — парами, словно детсадовцы на прогулке. Что-то призрачное, нереальное было в этих фигурах, чуть колеблющихся от легкого ветерка, — и в то же время удивительно знакомое и родное. Вот они все ближе… Можно различить лица…