Полицейский повторял всем, кто мог его слышать, что надо погасить факелы до того, как шествие подойдет к площади перед университетом. Я послушно воткнула свой факел в грязный, обледенелый сугроб. Многие проделали это до меня. Сугроб превратился в пылающую ледяную глыбу. Некоторые воткнули между факелами цветы и послания.
Я зашла в кафе погреться. Встала у бара, потому что свободных мест не было. Из открытой бутылки мне налили кислого красного вина. Дверь то и дело распахивалась, и из нее сильно дуло. По кривому медному канделябру стекал стеарин. Молодые официанты, когда у них было время, стояли и судачили между собой. Никто из них не удостоил канделябр даже взглядом. Меня это удручало.
Никто не заботится о том, что ему не принадлежит. Этот канделябр принадлежал всем, и потому никто не нес за него ответственности. Наверное, именно поэтому коммунизм и отправился ко всем чертям. А те немногие, которые что-то имели, заботились только о том, чтобы заполучить еще больше.
Она выросла передо мной совершенно неожиданно. Не сняв вязаной шапки и перчаток, она пила из бокала. Куртка на ней была до смешного тонкая. И короткая. Чудная некрасивая юбка доходила чуть не до пола. Была она не молодая, но и не старая. Неопределенного возраста.
— У тебя нет жвачки? — спросила она почти дерзко и протянула руку, готовая схватить у меня жвачку.
— Увы, — ответила я.
— Ты участвовала в демонстрации? — неожиданно спросила она.
— Да.
— Здорово. Правда?
— Да, очень.
Она сняла перчатки, потом спросила:
— Ты была одна?
— Я договорилась с другом, но что-то ему помешало.
— Вот как? Думаешь, он забыл?
Я промолчала. Ей-то что за дело, с кем я была на демонстрации?
— Думаешь, наше факельное шествие поможет? — спросила она.
— Что-то ведь надо делать.
— Может, лучше было бы повесить этих бандитов за уши, чтобы они испытали на себе свои методы?
— Разве мы не пытаемся построить цивилизованное общество? Наказание не должно превращаться в месть. Надо заставить их понять, что они делают. Только так они смогут стать лучше.
— Черта с два! Сколько несчастных должно еще погибнуть, прежде чем люди перестанут верить, будто бандитов можно исправить?
— Не знаю, — буркнула я.
— Вот видишь!
Без всякого стеснения она вытерла нос тыльной стороной ладони. Как ребенок. Вот тут-то я и узнала ее. Мне стало неприятно. По правилам мы должны были встречаться наедине. А теперь она словно проткнула меня насквозь. Мои внутренности вывалились на грязный пол. Я была куклой, набитой опилками. Мне удалось незаметно оглядеть кафе, на нас никто не смотрел.
— В то утро ты начала писать свою книгу, верно? — вдруг спросила она.
Я вздрогнула. Странный вопрос. Слова отдались эхом в моей голове. Но это было не свободное горное эхо, оно было будто заперто в ангаре или подвале.
— Почему ты так решила?
— Ведь ты Санне Свеннсен! Вот здорово!
Когда она произнесла мое имя, у меня потемнело в глазах.
— Я читала твою последнюю книгу. В общем мне книга понравилась, только не главная героиня. Она такая скучная. Слишком приличная, такие мне не по вкусу. Знаю-знаю, люди именно так и живут, но все равно… Нет, конечно, это правильная книга, во всех отношениях правильная.
— Правильная?
— Да, ведь она говорит правду.
— Это все вымысел.
— Какая разница! Твоя книга такой же вымысел, как мы с тобой.
— Что ты имеешь в виду?
Она надменно смотрела поверх моей головы, потом пожала плечами.
— Ничего. Забудь об этом! — неожиданно злобно сказала она, словно я хотела ее обидеть.
— Это большая разница… — неуверенно начала я.
— Забудь об этом! Теперь ты пытаешься писать о Франке. Навсегда соединить его с собой. Вымысел или нет. Ты хочешь заполучить его целиком. Без его ведома!
Неожиданно она сползла с высокого табурета и исчезла. На столе остались ее перчатки. Черные, на серой подкладке. Я еще недолго посидела в кафе, потом взяла перчатки и вышла на мороз.
Франк
Когда я вернулась домой, у меня на мобильнике было сообщение от Франка. Голос у него был взволнованный. Он считал, что мы с ним условились встретиться. Я задумалась. Где бы он мог сейчас быть? Если дома, то мне вряд ли стоит туда звонить. И все-таки я набрала его номер.
— Почему ты пропала? Я тебе звонил, но тебя не было дома.
— Я была на демонстрации.