Во дворе кто-то высыпал мусор из контейнера. Скрежет железа был почти приятен на слух. Аннунген задумалась, шмыгая носом. Я протянула ей тряпку, которой вытирала монитор компьютера.
— Наверное, ты права, — сказала она и прибавила почти сразу же: — Значит, они охотились за ним еще с прошлой осени, а он не хотел меня тревожить и ничего мне не сказал.
Она еще не спросила, о какой сумме идет речь. Она должна была это спросить! Поэтому я сама объявила ей сумму.
— Я сегодня же переведу их на твой счет, — прибавила я.
Аннунген встала и стукнула по столу своей маленькой ручкой.
— Ни в коем случае! Не раньше, чем эти люди окажутся за решеткой. Еще раз я такое не выдержу. Ты отвечаешь за эти деньги. Хотя бы в качестве благодарности за заем!
Смех Аннунген захлебнулся сдавленными рыданиями. Фрида машинально чесала между пальцами.
— Спасибо, что ты так к этому отнеслась! — сказала я.
До меня вдруг дошло, что мы с Франком были очень похожи. У меня тоже были тайные трудности, решение которых я откладывала на последнюю минуту. Поэтому вполне возможно, что он сам спрыгнул с Кильского парома. Может, он считал это выходом еще до того, как мы с ним расстались? Может, он сидел в каком-нибудь ресторане в Нью-Йорке после неудачной встречи с возможным крупным покупателем и думал о своих навязчивых анонимных кредиторах?
Только что вымытые волосы Аннунген оставили на блузке темные пятна. Стоя, она допила кофе, больше она не плакала. Вскоре колесики ее чемодана застучали по плитке. Она не взглянула на нас, не попрощалась, не захотела, чтобы мы вышли с нею на улицу. Странно, что я не поняла, какая она, когда мы встретили ее в аэропорту в Ницце. Тогда она была только опасно прекрасной.
— Я не должна замыкаться в себе. Мне надо думать о девочках. Теперь у них нет никого, кроме меня, — вздохнула она.
Нам с Фридой нечего было на это сказать.
— Нет, вообще-то я говорю глупости, — задумчиво сказала она. — Конечно, я у них не одна. На самом деле с ними вся семья. Но у них нет отца, как не было его у Франка и у тебя. Но ведь ты справилась, верно? — Она не спускала с меня глаз.
Я кивнула. Она как будто просила меня застраховать ее девочек. Я была виновата перед ней, поэтому я еще раз энергично кивнула.
— Подожди, — сказала я, побежала в спальню и достала из шкафа длинный пакет.
— Можешь взять это для своих девочек? — спросила я немного запыхавшись.
— Конечно. А что это?
— Две куклы-марионетки, я купила их в Праге.
— Ты молодчина! Ведь я ничего им не купила… Все случилось так неожиданно, — сказала она и обняла меня. Я испытала странное чувство. Словно от чего-то освободилась.
— Как звали твою дочку? — вдруг спросила она, все еще обнимая меня.
Я была не в силах ответить. Сглотнув комок в горле, я рассматривала свои руки, а секунды все шли и шли.
— Ингер, — прошептала я. — Мою дочку звали Ингер.
— Хорошо, я позвоню! Увидимся в Осло, — сказала она, не глядя на меня.
— У тебя есть деньги? — глупо спросила я.
— Если кто-нибудь произнесет слово деньги, я его просто убью, — бесстрастно проговорила Аннунген.
— О’кей, — сказала я. Фрида молчала и царапала ногтями запястье. От ногтей оставались красные следы.
После отъезда Аннунген я поняла, что усталость может одолеть человека, даже если он о ней и не думает. Я разделась и надела чистую ночную сорочку. От нее пахло Сиджесом, потому что после смерти Франка она то мокла под дождем на балконе, то там же жарилась на солнце.
Проснулась я вся в поту. И свет и часы говорили о том, что сейчас ночь. Очевидно, у меня поднялась температура. Вся дрожа, я с трудом дошла до уборной и с таким же трудом вернулась обратно. По пути я споткнулась о пустую бутылку. Она откатилась под кровать. Хорошо, если только это, подумала я, ложась на влажные простыни.
В августовских сумерках возле штатива для сушки белья стоит женщина. Лето. Она смотрит на своих соседей, они расположились на веранде и едят пиццу. Родители и двое детей. Они смеются над чем-то. Женщина смотрит на свой живот. Она разглаживает руками полотенца и складывает их в корзину. Неожиданно ей кажется, что кто-то позвонил в ее дверь. Она спешит в квартиру, чтобы открыть дверь. Но там все тихо. Она открывает входную дверь и убеждается, что там никого нет. Да, на площадке пусто. Она возвращается в квартиру, закрывает дверь веранды и складывает в шкаф чистые полотенца. От них так приятно пахнет. Неожиданно она чувствует колющую боль внизу живота. Словно ее пырнули грубым, тупым ножом. Проходит некоторое время, и нож возвращается. Она понимает, в чем дело, и достает из платяного шкафа небольшой чемодан. Немного детских вещей, немного нижнего белья и новый махровый халат. Она складывает все в чемодан, кладет сверху косметичку с туалетными принадлежностями и задергивает «молнию». Потом она ставит на стол будильник и садится, сложив на коленях руки. Нужно заметить время. У женщины белые руки с большими синими венами. Они почти незаметно дрожат. В комнате жарко. Она снова открывает дверь на веранду. Соседи все еще смеются на своей веранде. От запаха пиццы ее слегка поташнивает. У нее мелькает мысль попросить соседа отвезти ее в больницу, но она не просит. Она не выдержит унизительных вопросов. Сейчас не выдержит. Пока она ждет, боль становится невыносимой. К счастью, боль проходит и на этот раз. Женщина звонит по телефону. Незнакомым голосом она называет себя и говорит, что у нее начались роды. Кто-то чужой на том конце провода спрашивает, как часто у нее идут схватки.