— Но мы же не знаем, кто она была и какие у нее были причины так поступить. Не знаем, каково ей пришлось и что она при этом думала, — сказала я.
— Хуже всего те, которые вообще не думают, но упускают время, пока ждут, что кто-то за них все устроит. Например, некий Мужчина с большой буквы. Независимо от того, кто она была, согласись, что она проявила слишком мало заботы о твоей маленькой особе.
— Господи, сколько у тебя предубеждений, когда речь заходит о женщинах!
— Вот как? А ты оглянись вокруг. И увидишь женщин всех возрастов. Мечтающих, пускающих слюни или слезы, надменных, скрытных, эгоцентричных. Пьяных или трезвых. Дай им положение и бумажник какого-нибудь старика, и они лягут под него со своими силиконовыми грудями и вывернутыми наизнанку гениталиями.
Она дала газ, включила левую мигалку и перестроилась в левый ряд перед грузовиком с животными.
— С отцами все иначе, — продолжала Фрида.
Я промолчала.
— От отцов никто ничего не ждет. Ни раньше, ни позже. Они просто присутствуют, когда им это удобно. В зависимости от их обаяния, кошелька и похоти жизнь для них может беспрестанно обновляться. Вот и все. Женщине, которая этого не понимает и не относится к этому с юмором, осознавая, что вся ответственность может пасть на нее, предстоит еще многому научиться.
— Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь понятия. Посмотри на Франка! Он остался в семье ради своих детей!
Фрида засмеялась.
— Поосторожней, Санне, а то закончишь дни благопристойной женщиной!
— Хватит уже! — жалобно взмолилась я.
— О’кей! — неожиданно миролюбиво сказала Фрида.
Когда впереди показалось море, я уже совсем обессилела, напрасно стараясь придумать какое-нибудь оправдание для своей матери. Или для отца. Много лет назад я обещала себе не предпринимать подобных скитаний по пустыне. Но вот Фрида, просто копнув песок, заставила меня окунуться в прошлое.
Свет рождественских яслей
Фойе похоже на сцену в американском или итальянском блокбастере. Огромная елка перегружена блестящими цветными игрушками. На столе под мерцающей люстрой стоят освещенные рождественские ясли с мельчайшими деталями. Овцы, по-видимому, сделаны из настоящей шерсти. Так и ждешь, что младенец Иисус сейчас заплачет. Лицо Марии полно святости и достоинства. Плотник Иосиф более двух тысяч лет держал в тайне свое благородное происхождение, но теперь он может больше не скрывать этого. Он поднял руки, защищая мать и ребенка. Пастухи только что вышли из финской бани. Жизнерадостные, красные, с ясными глазами. Три святых короля прилетели на самолетах с трех разных сторон. Один явно американец. Возможно, из Калифорнии. Загорелый, он стоит, широко расставив ноги. Все трое еще благодушествуют после заботливого обслуживания в самолете. Их тюрбаны и короны безупречны. Они сверкают бриллиантами. Верблюдов ввели лишь в качестве беспроигрышной рекламы, и они были проверены на благонадежность, дабы не досадили гостям отеля неуместными экскрементами. От них пахло только благовониями и миром, и они представляли собой достоверный реквизит, имеющий непосредственное отношение к торжествам.
Я замерла в восхищении. И, против воли, неожиданно уронила три слезинки. К сожалению, иногда меня трогают вещи, которые я считаю чересчур патетическими и даже презираю. Как будто мне необходим некий стимул, чтобы отделить эту яркую жизнь от той, которой мне, по моему мнению, хотелось бы жить. И пока я изучала этот христианский спектакль, появилось tableau:
Девочке больше не надо праздновать Рождество с растрепанной елкой и со свечами, которых нельзя зажигать, потому что может случиться пожар. Ей больше не надо смотреть на блестящую мишуру, которая со временем стала напоминать ржавую колючую проволоку еще довоенных времен. Или на звезду на макушке, сохранившую из пяти лучей только три. Кривые корзиночки самодельного приютского плетения будут висеть на корявых коричневых ветках, больше не досаждая ей. Потому что в том году ее выставили за ворота, предоставив самой себе, и все то осталось в прошлом. Ей больше не нужно отвечать за свою жизнь перед директрисой или воспитателями. Но все устроено так, что в это ее первое свободное Рождество ей не хватает приютского. Позже она где-то прочтет, что у заложников, которых долго держали в заточении, появляется зависимость от тюремщика. И они даже пытаются завязать с ним доверительные отношения. После освобождения они нередко от одиночества тоскуют по своим мучителям.