И много лет спустя: молодая мать пытается устроить настоящее Рождество для своей маленькой дочки. Все должно быть прекрасно. Все предусмотрено до мелочей. Мать лежит без сна, прислушиваясь к дыханию ребенка, и думает о том, как бы не разочаровать дочку. Она должна почувствовать сказку. И каждый год переживать ее заново. Мать боится, что ей не справиться с такой задачей. Она даже уверена, что не справится. Но у ребенка нет никого, кроме нее. Она, конечно, может следовать церковному календарю, дарить подарки, пусть недорогие, но все-таки. Может читать своей дочке вслух, готовить вкусную еду, наряжать елку, петь. Однако ребенок способен ощущать пустоту, даже не понимая этого. Став чуть старше, девочка назовет взрослое Рождество фальшивым. И не найдет в нем тепла. Никто не понимает этого так скоро, как дети.
И после того страшного случая женщина спрашивает себя: не чаще ли такие дети попадают под грузовики, чем другие?
У нее нет ответа на этот вопрос и нет причин праздновать Рождество. У нее есть интересная книга, красное вино и немного бараньих ребрышек из «Рими». Она ничего не украшает и избегает всяких разговоров о Рождестве, привыкнув отвечать только «да» или «нет», чтобы не прослыть невежливой. Она сочувствует всем, покорно выслушивая жалобы на то, что дел слишком много, а времени и денег в обрез, и соглашается со всеми требованиями, без которых семейное счастье невозможно. Под этим общим наркозом проходит ее жизнь. Но иногда она понимает, что такие ассоциации не случайны, и рождественские мечты, как пузыри, всплывают на поверхность. Эта мысль похожа на искру, посланную богами.
Что было бы, если б ее дочка не попала под грузовик? Неужели и она внушила бы дочери, что мать — ее единственная семья? А когда та стала бы взрослой, одним лишь беспомощным взглядом заставляла бы ее пунктуально навешать мать раз в неделю?
Празднично одетые люди ждали, когда их впустят в столовую насладиться рождественским ужином. Мы с Фридой сидели на диване вместе с двумя очень нарядными дамами. Из их разговора мы поняли, что они немки. Одна, в красном платье, с головы до ног была усыпана блестками. С горечью, достойной уважения, она объявила, что должна перенести рождественский ужин к себе в номер, потому что ей будут звонить сын и внуки.
Другая, в платье из золотой парчи, сказала, что она тоже предпочла бы поужинать в номере, если бы не ее муж… Этот муж кружил где-то в баре с горящим, ищущим взглядом.
Обе женщины через силу делали веселые лица.
— Счастливого Рождества! По-моему, здесь очень приятно, — сказала Фрида по-английски, чтобы дамы не сочли, что их игнорируют. Они откликнулись на ее приветствие и улыбнулись натянутыми улыбками, которые свидетельствовали о дорогих дантистах и уходе за зубами.
В это время мимо нас прошел всемирно известный актер, имя которого я никак не могла вспомнить. Это меня разозлило, ведь я видела много фильмов и телевизионных сериалов с его участием.
— Смотри, там идет этот актер, — прошептала дама в красном, не называя его фамилии. Она проводила актера откровенным взглядом и надула губы а’ля Брижитт Бардо. Нельзя сказать, чтобы это было ей не к лицу, принимая во внимание ее возраст, но он уже прошел. Теперь актер стоял у елки и поправлял манжеты.
— Я не видела его сегодня в бассейне, — сказала дама в золотой парче.
— Думаю, он был в Венеции. Он всегда ездит туда утром в сочельник, — сказала дама в красном, словно желала показать нам, что знает его привычки. В ее голосе звучал намек на то, что, как бы ей того ни хотелось, большего она рассказать нам не может.
— Кажется, он проводит здесь уже десятое Рождество? — спросила дама в золотой парче.
— Девятое, — поправила дама в красном и сложила кончики пальцев, словно в молитве.
— По-моему, сегодня он выглядит особенно одиноким, — материнским тоном заметила дама в золотой парче.
— Ну, почему же? Он всегда такой. Знаменитые люди должны как-то защищать себя.
Возможно, эти женщины не догадывались, что мы понимаем их немецкий, ведь мы обратились к ним по-английски. Я сама допустила в Берлине такой же промах. В кафе я говорила по-норвежски. Через некоторое время женщина, сидевшая за соседним столиком, наклонилась ко мне и по-шведски попросила у меня солонку. Вообще, шведы не слишком хорошо понимают родственный норвежский язык, однако приятного было мало. Помню, я тут же начала анализировать и вспоминать все, что говорила. И, конечно, не вспомнила. Но я еще долго думала об этом. Радуйся, что ты не знаменитая писательница, утешила меня Фрида. Вот тогда было бы куда хуже.