Никто не посмел бы сказать, что я отравила Франка, но, исходя из ложных посылок, я присвоила себе его капитал. Теперь я стояла перед алтарем Девы Марии в соборе Святого Марка и зажигала самые белые свечи, какие только могла найти. Одну за бассейн в чреве моей неведомой матери, одну за ребенка под грузовиком и одну за Франка.
— А за кого ты зажигаешь свечи? — шепотом спросила я у Фриды.
— За дочерей Франка и его обманутую жену, — ответила она.
Мы поднимались на мосты и гуляли по переулкам среди ларьков и продавцов масок, мимо пристаней для гондол, которых почти не было видно: в это время года, они все лежали на берегу. Наконец мы зашли в «Бар Гарри», который финансировал некий Гарри из Бостона, потому что ему не хватало в Венеции хорошего бара.
Маленький столик был зажат между другими столами, но нас это не смутило. Мы заказали какое-то горячее блюдо, не разобрав, что это такое. Рядом с нами, спиной к стене сидел худой темнокожий человек, склонив замкнутое лицо над сложенной газетой. Ловким движением он вытащил синюю шариковую ручку и раскрыл ею газету. Это движение было похоже на ритуал, позволявший ему быстро найти кроссворд. Я проследила за его взглядом и поняла, что он не заполняет каждую клеточку одной буквой, как это положено. Он писал целые слова и предложения, используя кроссворд исключительно как линованную бумагу.
Неожиданно я увидела, что Фрида тоже что-то записывает. Это было нечто новое. Обычно писала я. Я наклонилась, чтобы посмотреть, что там написано. В это время зазвонил ее телефон.
— Слушаю. Алло!
— Почему не вовремя? Нет, нисколько!
— Конечно, можешь. Я буду держать тебя в курсе. Нет, я не буду спрашивать. В порядке? Не говори глупостей, это замечательно! Все будет хорошо.
После этого Фрида долго слушала молча, и я снова пыталась задержать на чем-нибудь взгляд. Ни на чем определенном, просто на чем угодно. Когда она кончила разговаривать, мы некоторое время сидели, не шевелясь.
— Мы должны что-нибудь сделать для Аннемур, — решительно сказала Фрида.
Человеку с кроссвордом вдруг что-то пришло в голову. Он писал быстро-быстро. Переставал писать, кусал ручку, смотрел в пространство и снова писал. Иногда он испуганно оглядывался по сторонам, словно боялся, что мы ему помешаем.
— Почему? — спросила я.
— Она совсем убита.
Я почувствовала, как во мне закипает гнев. Не тот обычный гнев, который я прятала глубоко в сердце. А незнакомый, для которого во мне могло не хватить места. Он был рожден примитивным желанием голыми руками размазать Фриду по кофейному столику.
— Успокойся! Никто, кроме Аннемур, не знает, где мы находимся.
— И чем вызвана такая твоя забота? — натянуто спросила я.
— Франк опять загулял.
— Опять бега? Сколько он проиграл?
— Он почти не бывает дома. У него новая дама.
Я знала, что это неизбежно. Франк не способен на моногамию. А я сижу тут в Венеции! Я смотрела в свой бокал и чувствовала, что с сопением дышу через нос, не разжимая губ.
— Насрать мне на это, — сказала я, пользуясь вульгарным языком Фриды.
— Не сомневаюсь. Мне тоже. Но не Аннемур. Кроме того, ей кажется, что кредиторы Франка решили, будто она скрывает крупную сумму… Она чувствует угрозу. И совершенно убита. Не в состоянии даже позаботиться о детях. И вдобавок ко всему умер ее психиатр. Это серьезно.
Фрида словно переменила личину. Ведь до сих пор из нас двоих именно она все держала под контролем и не позволяла сбить себя с толку сентиментальной болтовней о жалости к ближнему Конечно, она была способна проникнуться сочувствием, но такое… это было на нее не похоже.
— Фрида, ты говоришь серьезно? Мы за нее не отвечаем. Ведь мы почти не знаем ее.
— Ну это как сказать…
— Что мы можем для нее сделать? Ты считаешь, что мы должны отдать ей деньги?
— Нет, дело не в этом. Но мы должны помочь ей скрыться. Она может приехать к нам. И она поможет тебе лучше понять Франка, — быстро сказала Фрида, словно боялась, что ей не хватит мужества.
— Ни за что! Это все глупости! — сказала я, словно была Фридой, ставившей меня на место.
— Это могло случиться, когда вы с Франком…
— Но не случилось. Я всегда была внимательна и нетребовательна. Я всегда кралась, как вор, считаясь с нею, с детьми и с Франком. Моей жизни не позавидуешь, скажу я тебе. Моя жизнь состояла из вечного ожидания, самоотречения, молчания и одиночества. Мы с тобой не виноваты, что он нашел себе подругу, которая, судя по всему, не желает стать невидимкой ради того, чтобы он мог и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Сам разберется. Что посеешь, то и пожнешь.