Пока я смотрела на девушку на рельсах, передо мной появилось tableau:
Перед отъездом из приюта директриса пожимает ей руку и желает счастья.
— Надень на себя то, что не поместилось в чемодан. Не страшно, даже если тебе станет жарко. Думай лучше о том, как тебе повезло, что у тебя столько вещей. Человек может обходиться малым, лишь бы он верил в Бога.
Директриса не бесчувственна, просто она поставлена на место Бога. Всю ночь девочка лежала без сна и боялась того неизбежного, о чем мечтала столько, сколько себя помнила. Боялась свободы. Свободы от тел, голосов, звуков и комнат, в которые она привыкла вторгаться. Теперь она должна сама заполнять все пустые пространства. Она знает, что больше не вернется в приют. Конечно, она может приехать сюда в гости и пожать всем руки. Может написать письмо и рассказать, как она устроилась. Но она знает, что никогда этого не сделает. Она оставила свою кровать другой девочке. Все имеет свой конец. Она уезжает в коммерческое училище Банга. Ее занятия в этом училище будут оплачены. И это налагает на нее определенные обязательства. Директриса говорит, что лично просила за нее.
— Ректор коммерческого училища сомневается, что приютские дети способны учиться в его училище. Во всяком случае, ему нежелательно, чтобы об этом стало известно. Помни, доверие добрых людей может спасти даже самые пропащие души. Я поклялась своею честью и верой, что ты будешь вести себя достойно и не забудешь своего места, — взывает к ней директриса.
И вот девочка стоит на паромной пристани с маленьким фибровым чемоданчиком в руках. В нем все ее имущество. Жирные выхлопные газы почти задушили свежий запах соленых водорослей. Урчащий хор автомобилей заглушает плеск соленой воды в камнях рядом с пристанью. Должно быть, стоит август. Ранее утро. Солнце греет девочке шею, от шерстяного воротника шея чешется. Девочка одета слишком тепло. Чтобы освободить руки, она надела на себя и вязаную кофту и пальто. Кошелек и носовой платок лежат у нее в кармане. Пока она ждет, обливаясь потом, она думает о том, что можно спросить у водителя автобуса, не знает ли он, где находится коммерческое училище Банга. А позже, уже в автобусе, размышляет над тем, как ей надлежит себя вести, чтобы ректор училища понял, что она знает свое место.
Когда она наконец сидит у Банга в кабинете и оформляет свои документы, она держит руки на коленях, колени крепко сжаты. Наконец ректор дает ей расписание занятий и распорядок дня и смотрит на нее поверх очков.
— Не надо так бояться, фрёкен Свеннсен. Здесь никто не кусается, — говорит он с быстрой улыбкой, как будто легкая волна прокатилась по его усам.
Но если уж она начала искать свое место, держа руки на сжатых коленях, в будущем ей будет не просто вести себя по другому. Особенно после того, как пожилой человек прямо скажет, что у нее на лице написан страх. Потом она специально занимается этим. Учиться не показывать свой страх — нехорошо, чтобы людям было неприятно смотреть на нее.
Пока мы ждем, я внимательно наблюдаю за всеми, кто входит и выходит. Особенно, если идут двое мужчин. Или одинокий мужчина, у которого такой вид, будто он никуда не спешит или же прячет за газетой свое лицо. К счастью, один подозреваемый встречает большое семейство и исчезает, скрытый горой чемоданов, поставленных на тележку. Но ведь всегда остается возможность, что кто-то мог скрываться в уборной и теперь, в последнюю минуту, оттуда выбежит. Например, как только она пройдет через таможенный контроль.
— Вместо того чтобы замаскироваться, ты изображаешь из себя террористку! Тебя задержал бы любой паспортный контроль! — вздохнула Фрида.
Я спряталась за темными очками и надвинутой на глаза кепочкой. Мне было плевать, на кого я похожа, главное, чтобы во мне не узнали Санне Свеннсен.
Она, напротив, отказалась от всякой маскировки. Видев ее один раз в окне «Арлекина», я сразу же ее узнала. Таща за собой красный чемодан на колесиках и такой же чемоданчик с косметикой, она вышла из очереди и неуверенно оглядывалась по сторонам. Я немного подождала. Но так как никто к ней не бросился, мы с Фридой медленно подошли к ней.
Меньше чем когда-либо я понимала, зачем я понадобилась Франку. Она выглядела не старше тридцати лет, была по-настоящему красива и отличалась необыкновенным очарованием. Через несколько минут я ощутила всю свою незначительность и не могла ничего с этим поделать.
Меня утешало только то, что не я, а Франк так ошибся и не увидел, где трава зеленее. Эта женщина в модном костюме, с естественным, свежим цветом лица составляла поразительный контраст Франку. Торговцу антиквариатом с его двойной бухгалтерией, страстью к игре, подозрительными друзьями на ипподроме и кредиторами неизвестного происхождения. У него в доме просто не должно было быть такой нежной невинности. Они не подходили друг другу, это было аморально.