Однажды за Брэзеном пришли. Его документы были найдены в архивах, а личность подтверждена. С этого времени возвращаться в барак уже не было необходимости.
Восстановленному в правах гражданину Червены было выделено место в расположении. Теплая свежая еда, свобода передвижений, но больше всего Брэзен скучал по полноценной кровати. В Руинэ ему приходилось спать на жестком матраце в неком подобии кровати. Теперь его ждала целая койка с только что стиранным бельем, еще пахнущим свежестью.
Казалось бы, все осталось позади, но это было не так. Хотя его личность и была подтверждена, а ему самому предоставлена свобода, допросы на этом не прекратились. Каждый день его вызывали для дачи показаний. Как Вы попали в плен? Где Вы были в момент штурма? Где Вас держали? Сколько времени Вы там находились? Кто с Вами контактировал? Что Вас заставляли делать? Каким оружием и техникой обладает Люмье? Слышали ли Вы какие-нибудь донесения? Почему в плен взяли именно Вас? Каким образом Вы общались с врагом? Вы знаете язык Люмье? Рассказывали ли Вы что-то о Червене? Вас пытались перевербовать? Эти и многие другие вопросы сыпались словно из рога изобилия. Нельзя было в этом их винить: Брэзена действительно могли завербовать, он в самом деле мог быть шпионом. Эту возможность нельзя было сбрасывать со счетов. Брэзен это понимал, поэтому допрос переносил стоически.
Дознаватели часто менялись. Некоторые мягко задавали интересующие их вопросы, подталкивая Брэзена самого рассказать о происходившем, неспешно переводя разговор от одной темы к другой. Были и те, кто действовал жёстче. Конечно, физическую силу никто не применял: на допросе был все-таки гражданин Червены. Но, несмотря на это, в ход шли и другие способы: открытые провокации, угрозы, унижения. Их Брэзен игнорировал, а на поставленные вопросы отвечал четко и откровенно: скрывать ему было нечего.
Допросы продолжались несколько недель. По их итогам Брэзена признали полностью невиновным. Факта измены Родине доказано не было. После этого уже можно было вернуться в строй. В случае Брэзена ему было разрешено вернуться в госпиталь в качестве врача.
За время его отсутствия многое изменилось. После взятия Руинэ линия фронта сдвинулась. Теперь Червена заняла позиции на бывшей территории врага. Сам город уже был зачищен от трупов, и там расположились несколько единиц пехоты и артиллерии. Дислокация госпиталя тоже изменилась. Прикрепленный к 18-му батальону, он всюду следовал за ним. Теперь батальон располагался недалеко от Руинэ, у штаба. Пленных держали здесь же, только на самой окраине расположения, как можно дальше от любых важных строений. Заключенных строго охраняли, так просто к ним было не приблизиться. Об их судьбе Брэзен пока ничего не знал. И в контакт с ними не вступал. Четких директив об этом не было, но он знал, если сделает это, то вызовет подозрения и у дознавателей появятся лишние вопросы. Но и бросить пленных Брэзен не мог. Он помнил, что это солдаты Люмье и именно они ответственны за смерть его лучшего друга Повалэча и за смерти тысяч других солдат. Но Традьютриз был уж точно не при чем. Он всего лишь переводчик. Бросить его на произвол судьбы было бы неправильно. Но сперва нужно было дождаться конца допросов, потом уже возможно было поговорить с кем-то в штабе о дальнейшей судьбе Традьютриза.
Так Брэзен и поступил. Достучаться до вышестоящих было сложно. Поначалу его просто не хотели слушать. День за днем Брэзен приходил в штаб в надежде на встречу с командиром батальона: у него уже было достаточно власти, чтобы повлиять на судьбу заключенных. Однако даже встретиться с ним было непросто. Тот был слишком занят, чтобы выслушивать какого-то врача и тем более разбираться в вопросах, связанных с пленными. За людей их мало считали. Всех Люмье видели врагами, а если это был пленный, то относились к нему не лучше, чем к собаке. Если кого-то и брали в плен, то они, максимум, удостаивались объедков и крыши над головой. Брэзен не сдавался. Вскоре его настойчивость возымела эффект: с командиром разрешили встретиться.
Кабинет командира мало походил на кабинет в привычном смысле этого слова: он располагался в одной из палаток штаба. Всю мебель составляли только два стола и массивный стул. Один из столов стоял посредине, плотно покрытый кипами карт. За другим же сидел сам командир — грузный мужчина лет пятидесяти. Остальное убранство кабинета рассмотреть было сложно: повсюду табачный дым, источником которого была сигара, зажатая в жилистых пальцах владельца кабинета. Дым клубился, закрывая лицо командира плотной пеленой. Удивительно, как тот вообще мог дышать. Брэзен, непривычный к сигарам, едва выдерживал этот дурман. От него щипало нос и резало глаза. Чем дольше Брэзен был там, тем хуже ему становилось. Находиться в этом смраде было невыносимо.
Несмотря на то что визит Брэзена и был официально запланирован, никто не придавал этому большого значения. Куря сигару и листая папку с какими-то документами, командир, казалось, был полностью погружён в свои мысли и даже не заметил посетителя. Нарушить молчание Брэзен решил сам.
— Извините, у меня с Вами сейчас запланирована встреча.
— Да-да. Как там тебя?
— Брэзен Наивни. Дело в том…
— Слышал. Заключенными интересуешься. Ничего не могу поделать.
— Простите, но Вы даже не услышали, что я…
— Это неважно. Они заключенные. Наверное, с ними поступят так же, как и со всеми остальными — направят в тыл для допросов. Никто не станет с этим разбираться. Просто смирись.
Не поднимая на Брэзена глаза, он соснул сигару, глубоко набирая в себя дым.
— Но как же так? Неужели ничего…
— Я ничего не могу. Если хочешь еще попариться на этот счет, то пиши начальству выше. Но и они тебе ответят то же самое. А теперь извини, меня ждут действительно важные дела. Война себя не выиграет.
Брэзен, конечно, знал о возможности такого исхода, однако столкнуться с этим воочию было гадко. Но опустить руки он не мог — от его действий зависела жизнь человека. После такого резкого отказа невольно навалилось отчаяние, но осознание того, что его действия могут кого-то спасти, придавало сил. Ведь именно поэтому Брэзен и стал врачом, именно этого он хотел.
Сослуживцы тоже не разделяли его энтузиазма. Помогать ему никто не спешил. Некоторые даже стали переговариваться, что Брэзена перевербовали, поэтому он так рвется вытащить своих. Кто-то всерьез полагал, что он повредился умом. Остальные смотрели на него с сочувствием. Они списывали его действия на последствия нахождения в плену. Возможно, для всех он и был простаком, но мнение остальных его не трогало. Брэзен знал, чего хотел, и косые взгляды сослуживцев не могли его поколебать.
Последовав совету, Брэзен направил письма вышестоящему командованию. Конечно, так просто из жалости Традьютриза бы никто не освободил. Брэзен это знал, поэтому он делал упор на то, что Традьютриз — переводчик. То, что он знал языки как Люмье, так и Червены, было огромным преимуществом. Он бы мог работать военным переводчиком на стороне Червены, принося ей пользу. При таких условиях ему могли бы сохранить жизнь. Этого-то Брэзен и добивался.
Письмо за письмом отправлял он всем, кому было возможно — медлить было нельзя. Неизвестно, что могли сделать с пленными. На большинство писем ответа не было. Вероятно, они доходили до адресатов, но никто и не думал отвечать. Иногда приходила корреспонденция, но она содержала лишь сухие отказы. Когда же надежда уже стала таять, пришел положительный ответ: «Уважаемый Брэзен Наивни.
Мы получили Ваше письмо с прошением о помиловании заключенного Традьютриза Жюнез, попавшего в плен при взятии Руинэ. Комиссия изучила Ваши приложения, доказывающие его способности, в том числе владение несколькими языками, а также рассмотрела Ваше заверение в том, что вышеуказанный заключенный желает служить Червене. Тщательно все обдумав, мы пришли к заключению, что он может представлять интерес для армии Червены. В связи с этим ожидайте распоряжений, которые будут в ближайшее время направлены в 18-й батальон.