Хвала Червене!»
Ответ сухой, но он значил одно: Традьютриз был спасен. Все было не зря.
Но это был еще не конец. Распоряжение об освобождении могло прийти еще нескоро. На это могли уйти недели. Кроме того, помилование не было таким уж важным документом в сравнении с почтой, получаемой штабом. Распоряжение могло с легкостью затеряться среди кучи донесений, приказов и других бумаг, которые в большом количестве отправлялись и получались штабом. Всеми ими заведовала служба связи. Большинство бумаг были помечены ярлыком «Срочно» и должны были быть доставлены незамедлительно. Им уделялось пристальное внимание. Остальные бумаги томились в столах и ящиках на складе, ожидая своей очереди. В условиях военных действия до них было мало дела.
После снятия обвинений Брэзен был восстановлен на работе в госпитале. Все возвращалось на круги своя. Работа с утра и до самого вечера. Осмотры, обработка ран, сортировка больных. Все как прежде, но кое-что всё же изменилось. У Брэзена появилась новая привычка: по утрам раз в несколько дней заходить в отделение службы связи, чтобы хоть как-то ускорить получение распоряжения. Служившие там солдаты уже знали Брэзена в лицо. Обычно его визиты заканчивались безрезультатно, пока однажды один из работавших в отделении не попросил Брэзена задержаться.
— Вы у нас тут уже завсегдатай, мы Вас уже запомнили. И вот вчера, ба, думаю, где я его фамилию видел? И точно. Помню, что приходило Вам что-то. Мы ж того, думали, что Вас и нет уже, погибли в атаке. Там же много наших полегло. Уже и выбросить хотели, да положили куда-то. Так я вчера поискал и нашёл.
С этими словами солдат запустил свою руку в одну из стопок бумаг, ютившихся на и без того захламленном столе, выуживая из него небольшой аккуратный конверт.
— Вы уверены, что это мне?
— Брэзен Наивни? Это ж Вы?
— Да, но у меня даже идей нет, от кого это пришло. Только от матери, возможно. Но уж она-то знает, как письма идут, вряд ли бы писала.
— Ничего не знаю. Фамилия Ваша, значит, Вам. Вот и берите.
— Хорошо. А распоряжение так и не приходило?
— Ба, да какой раз Вы уж спрашиваете? Нету его. Нету. Как придёт, так скажем.
Поняв, что и сегодня ждать нечего, Брэзен удалился.
Но, все же, от кого письмо? Кроме матери не от кого. Неужели она так заскучала о нем? Сгорая от нетерпения, Брэзен повертел письмо в руках. Аккуратный запечатанный конверт, отправлено из столицы. И точно. Стоит его фамилия. Отойдя от входа, чтобы не мешать остальным, Брэзен нашел уединенное место и вскрыл конверт. Внутри был только один лист, сложенный в несколько раз.
«Уважаемый Брэзен Наивни.
С прискорбием сообщаем, что Ваша мать, Ода Наивни, скончалась. Примите наши соболезнования. По поводу ее наследства обращайтесь в столичное Бюро Общественных Дел.
Хвала Червене!»
Тот же сухой ответ. Стандартные фразы, чернила, бумага. Даже конверт теперь кажется до боли обычным. Стандартное формальное письмо, но слова его были безжизненны.
Сложно было поверить в то, что её больше нет.
========== Глава 22 ==========
Брэзен стоял в растерянности. Письмо пришло на языке Червены, но слова были чужими, будто написанными на другом. Поднеся письмо к глазам, он тупо уставился в него. Слова все никак не хотели собираться воедино, расплываясь, меняя форму. Словно исследователь, наткнувшийся на таинственные письмена, он читал одно слово по нескольку раз, пробуя его на вкус, медленно произнося, меняя интонацию, пытаясь уловить его значение. Оно все ускользало — мозг просто был не в состоянии осознать случившееся. Понадобилось еще несколько минут, прежде чем Брэзен вышел из транса. Письмо безвольно выскользнуло из внезапно ослабевшей руки.
— Моя мать… умерла. Ее больше нет. Как же это…
Тело тоже отказалось повиноваться. Вместе с письмом из него вышла вся воля. В изнеможении Брэзен опустился на сваленные неподалеку мешки.
Было утро, но лагерь уже давно не спал. Повсюду кипела жизнь. Солдаты то и дело проходили мимо: кто-то торопился в отделение связи, кто-то явно спешил, выполняя поручение, кто-то шел на свой пост, обсуждая с товарищами очередную байку. Голоса, смех, топот шагов по мерзлой земле. Жизнь шла своим чередом, и только для Брэзена она остановилась. Сидя на мешках, он бесцельно вглядывался в прохожих. Сложно было поверить, что это люди. Все вдруг стало казаться таким неестественным, инородным, искусственным. Все вокруг было не более, чем сценой со своими актерами, декорациями и бутафорией. Брэзен тоже был одним из актеров, но теперь он вышел из игры, он видит эту фальшь со стороны. Он не более, чем зритель.
Ощущение времени пропало, сложно было сказать, сколько минут прошло. Брэзен мог опоздать в госпиталь на смену, но об этом он даже не думал: все другие мысли вытеснила только одна. Его матери больше нет. Отца он не знал никогда, других родственников у него не было. Всю его жизнь у него был только один родной человек, и теперь его не стало. Брэзен остался один. Совершенно один во всем этом сумасшедшем мире.
Вскоре он снова ожил, поднял оброненное письмо. Пересилив себя, прочёл снова. Ошибки быть не могло. Повертев злополучную бумагу, попытался разобрать смазанную дату. Прошло уже больше месяца. Оправили, когда он был в плену. Видимо, её уже давно похоронили. Ввиду отсутствия родственников ей наверняка выделили место на общем кладбище на окраине столицы. Оно имело плохую репутацию: здесь хоронили только бедняков. Все знали об этом, поэтому всегда старались купить местечко на других, более престижных кладбищах. А ведь Ода, как и многие, откладывала на достойные похороны. И что же теперь? Наверняка на могиле нет даже памятника. Мысли одна за другой приходили к Брэзену, погребая в безмолвном отчаянии.
Он невольно улыбнулся. Потеряно всё. Даже дом. Недвижимость в столице ценится высоко. Многие военные претендуют на льготные апартаменты. В случае смерти владельца его недвижимость передается родственникам, но в случае отсутствия претендентов в срок один месяц, она продается. Обратившиеся после положенного срока имеют право только на компенсацию. Брэзен мысленно вернулся в до боли знакомую квартиру. Она была далеко не в центре, но и не на окраине. Удобное расположение. Старый дом, второй этаж, третья дверь справа, тяжелая и металлическая. Внутри всего кухня и две небольшие комнатки, уставленные ветхой мебелью. В одной из комнат жила его мать, другую занимал он.
Как сейчас он помнил свою комнату: светлые обои с бледным рисунком, деревянный шкаф с лакированными дверцами, кровать на низких массивных ножках, письменный стол. Всё казалось таким родным. Даже вечно протекающий кран в ванной. Как бы Брэзен его ни чинил, тот не переставал течь. На новый денег никогда не хватало, поэтому приходилось постоянно подкручивать старый. В свое время Брэзен его ненавидел, но теперь даже это казалось отголоском счастливого прошлого. Всего этого больше нет. Квартира, в которой он провёл всю свою жизнь, уже тоже исчезла в одно мгновение вместе со своей хозяйкой. Словно её и не существовало вовсе.
Возвращаться было некуда и не к кому.
Внезапный смех вывел Брэзена из размышлений. Жизнь неумолимо настигала, не давая времени на скорбь. Нужно возвращаться. Судя по всему, смена уже давно началась.
Дойдя до госпиталя, он поспешил занять свое место. Да, смена и началась, но посетителей было немного, поэтому его отсутствия никто не заметил. Активные бои пока не велись. Точнее, они никогда не останавливались, но сейчас шли намного севернее на линии фронта. Там сейчас было жарко. Здесь же было временное затишье. В госпиталь заглядывали только солдаты, нуждавшиеся в обработке старых ран. Тяжелобольных не было. Но, как известно, затишье бывает только перед бурей.