После заступления на пост мало что изменилось. Обычно Брэзен как дежурный занимался сортировкой поступающих больных. Во времена активных боевых действий их было много, но сейчас ввиду отсутствия тех новых больных было мало, поэтому приходилось сидеть на стуле в ожидании одиноких бойцов, приходивших кто за мазью, кто за обработкой. Когда проводишь время наедине с собой, хочешь–не хочешь, но допускаешь всякие мысли в голову. Они приходят навязчивые, докучливые и непременно горькие, раз за разом. Думаешь о чем-то, но не успеешь оглянуться, как одна такая мысль уже приковала твое внимание. Потом вторая и третья. А спустя всего мгновенье ты уже тонешь в этой мрачной трясине безысходной горести. Если не заставить себя создать спасительный трос и не выбраться из этого болота, прожорливая топь затянет на самое дно, где нет ни света, ни надежды, ни спасения.
Уже в обед Брэзен был у заместителя госпиталя по медицинской части Книра. Оставаться на посту дежурного наедине со своими мыслями было невыносимо, поэтому Брэзен просил дать ему больше работы, которая позволила бы вытеснить мысли из головы. Книр выслушал просьбу спокойно, наматывая ус. Такого рода просьбы не были чем-то необычным: многие старались изо всех сил, взваливая на себя больше работы, поэтому Книр к такому привычен. Спорить он не стал.
На время Брэзена перевели на склад. Работы здесь было много. На складе хранилось всё, что могло потребоваться не только для госпиталя. Здесь были завалы различных ящиков, телег, покрытых брезентом, и мешков с непонятным содержимым. Задачей Брэзена была инвентаризация. Среди прочего на складе хранились лекарства: мази, таблетки, бинты, медицинское оборудование и всё то, что впоследствии использовалось на благо для лечения. Необходимо было проверить каждый отдельный предмет на наличие порчи и повреждения. Поднять старые бумаги, проверить даты производства, удостовериться в состоянии, внести новые данные, составить списки недостающего. Работа была монотонной, но требовала внимания и усердия. Как раз то, что нужно. Всё внимание уходило на неё, на остальные мысли времени не было.
Так проходил час за часом, день за днём. Брэзен старался занять себя так, как это возможно, но за работой он не забывал заходить на почту. Вестей всё еще не было. Кроме этого, он ждал бумаг на посещение. К заключенным было не так легко попасть. Нужно было заполнить официальный запрос, который должен был быть одобрен командиром батальона. Бюрократия выматывала, но обойти её было нельзя. Пришлось прождать около недели, прежде чем Брэзен получил разрешение на посещение. Ему не терпелось сообщить Традьютризу хорошие новости.
Уже на следующий день в обед, беспокойно сжимая в руке разрешение на посещение, Брэзен направился в сторону всё того же барака, где и по сей день содержались пленные и где ещё до недолгого времени содержался и он. Шел недолго. От него до госпиталя было всего пятнадцать минут ходьбы. Маневрируя между палатками, складами и нередкими прохожими, Брэзен уверенно двинулся к цели.
Теперь это место выглядело иначе: вокруг деревянного барака появилась колючая проволока. Здание на пустыре она огибала кольцом. Пейзаж с проволокой выглядел довольно печальным, но это было и хорошей новостью. Означало, что заключённых выводили на прогулки, что было намного лучше, чем сидеть днями в тесном помещении. У входа, как обычно, ждал патруль. Подойдя к одному из дозорных, Брэзен протянул разрешение. Прочитав его предельно внимательно и придирчиво глянув на Брэзена, дозорный протянул документ обратно, отходя в сторону, тем самым давая пройти.
Зайдя в барак, Брэзен ступил в темноту. На этот раз одинокое окно было открыто, но его хмурого света было слишком мало, чтобы осветить небольшое помещение. Спустя некоторое время, по мере привыкания, взгляд стал выхватывать из полумрака лица. Угрюмые, неприветливые, осунувшиеся лица были обращены к нему. Не без досады он отметил, что их стало меньше по сравнению с последним разом, когда он был здесь. Живые до этого глаза теперь выглядели безжизненно, потускневшими. Брэзен продолжал всматриваться в лица, выискивая знакомое. Вскоре ему показалось, что он его увидел. Сначала Брэзен подумал, что ошибся, но, вглядевшись внимательнее, выдохнул в изумлении. Так и есть, это он — Традьютриз.
В это было действительно сложно поверить. Вероятно, что долгое отсутствие солнца и недостаточное питание сказались на внешнем виде. Пухлые доселе щёки, выдававшие юный возраст, исчезли. На их место пришли впалые скулы, поросшие плохо растущей бородкой. Розовая кожа тоже поменяла свой цвет, теперь она была зеленоватой и выглядела необычно сухой. Под карими глазами залегли синие мешки, сильно добавлявшие возраста. Каштановые волосы отросли и теперь, зачесанные назад, висели паклями. Сложно было поверить, что энергичный юноша превратился за несколько месяцев в худого старика.
Выйдя из замешательства, Брэзен позвал Традьютриза. Тот и головой не повел, казалось, он совсем не слышит. Даже когда Брэзен потянул его за плечо и Традьютриз обернулся, движение было механическим, а взгляд словно смотрел вдаль, не концентрируясь ни на чем. Такая реакция была неестественной и даже страшной. Брэзен снова позвал его, аккуратно тряся за плечо. Только после этого взгляд стал более обдуманным, сознательным.
— Брэ… зен.
Имя с трудом сорвалось с обветренных губ. Традьютриз их тут же облизнул. Было видно, что для разговора ему необходимо приложить усилия. Брэзен терпеливо ждал, пока друг найдет в себе силы.
— Брэзен, это ты?
— Да, я. Пришел тебя навестить.
— Вот как…
— Прости, что так долго, меня сначала допрашивали. Выпытывали все подробности, поэтому видеться с Вами было опасно. Потом встретиться оказалось не так просто, как я думал.
— Ты всё-таки пришел.
— И у меня есть новости.
— Новости?
— Да. Сразу после допросов я всё думал, как бы тебя освободить. Писал во многие инстанции. Кое-кто был недоволен. Я получил кучу отказов, но не сдавался. Всё писал. И вот не так давно пришло письмо, в котором пишут, что, если ты согласишься работать на Червену в качестве переводчика, тебя освободят. Понимаешь? Освободят! Правда, нужно дождаться официальных бумаг, но я уверен, они скоро придут. Осталось подождать совсем чуть-чуть. Понимаешь?
Выражение на лице Традьютриза не изменилось. Ещё несколько мгновений оно оставалось безучастным. И только потом в глазах появилось осознание.
— Понимаю. А что… что с остальными?
Традьютриз хотел мотнуть головой в сторону остальных пленных, но сил не хватило.
— Мне жаль, но вряд ли получится их освободить. Тебя выпускают во многом потому, что ты переводчик. Ты сможешь быть полезен Червене. Поэтому-то было решено тебя освободить. И то, это далось большим трудом. Для обычных солдат такого исключения не сделают. Мне действительно жаль.
Собеседник обессиленно понурил голову. Несмотря на безэмоциональное выражение лица, было очевидным — он расстроен, однако понимал, что это действительно невозможно.
— Значит, меня освободят?
— Да. Совсем скоро.
— И я буду работать на Червену?
— Это обязательное условие.
— Вернуться домой мне не дадут?
— Думаю… это невозможно.
— Значит, с женой я уже не увижусь.
— Мне жаль…
— Нет, я все понимаю. Ты не виноват.
На минуту воцарилось тягостное молчание. Брэзен не знал, что сказать в такой ситуации. Он, как никто, понимал, каково это — не иметь возможности встретиться с тем, кого любишь.
Первым заговорил Традьютриз.
— Брэзен, это сейчас не самое важное.
— О чем ты?
— Я всё хотел связаться с тобой, но слушать меня не стали.
— Неудивительно. Но теперь всё хорошо, тебя выпустят.
— Нет, послушай.
Традьютриз заглянул Брэзену в глаза. На секунду его взгляд стал осмысленным и тяжелым, но было в нем ещё что-то — не просьба — мольба.
— Дело не только в плохой пище и заключении здесь.
— О чем ты?