Скрипела, трещала и жалобно взвизгивала. И в этих звуках лейтмотивом звучала только одна мольба: «Не мучайте меня, изверги! Я не могу больше!». Если бы она умела, то заорала бы во всю мощь пронзительным голосом примадонны российской эстрады Аллы Пугачевой, «Эй вы, там-м, наверху! Я больше не могу терпеть!!!». Но само собой разговаривать бедная тахта не умела. Тем более кричать голосом Пугачевой. Оставалось одно. Терпеть и ждать. Когда это сумасшествие закончится.
Но этим двоим, голым и бесстыдным в своей страсти, было абсолютно наплевать на все мольбы, просьбы и увещевания какого-то там неодушевленного предмета. Они были заняты исключительно друг другом. Точнее, их вовсе не было в этой тесной комнатушке. В эти мгновения они, то взлетали высоко-высоко, над горными кряжами и зелеными долинами, то в следующий миг летели в черную пропасть. Чтоб еще через миг опять взлететь на недосягаемые высоты. Туда, туда, выше облаков, выше самого неба!
Все кончается в этой жизни. Даже безумные порывы внезапной страсти.
Чуприн лежал на спине и согнутой в локте рукой закрывал лицо. Он ощущал себя полнейшим ничтожеством.
«Подлая тварь! Ведь ты догадывался, подозревал, что она еще девочка! Совсем ребенок! Подлая эгоистическая тварь!».
В комнате было совсем темно. Только по потолку в отблесках света из окон соседнего дома напротив едва заметно шевелились причудливые тени от ветвей деревьев.
— Я люблю тебя! С первого взгляда! А ты?
Леонид Чуприн молчал.
— Я так счастлива…
А под утро случилось самое невероятное, удивительное…
Надя, сидя на скамейке во дворе районной поликлиникой, рассеянно улыбнулась и продолжала перебирать в памяти все подробности той ночи.
Она вспомнила, как внезапно среди ночи проснулась и сильно испугалась. Во-первых, не сразу сообразила, где находится. Во-вторых, на тахте она лежала в полном одиночестве. Чуприна рядом не было и в помине.
И только когда услышала скрип стула и его глухое покашливание за столом, почему-то сразу успокоилась. Осторожно приподнялась на локте и, подперев голову кулачком, с изумлением и восторгом смотрела на него сонными, широко распахнутыми глазами.
Чуприн сидел за столом и как одержимый стенографист наносил на лист бумаги строку за строкой. Иногда бормотал что-то про себя и злорадно усмехался. Он явно ничего не видел. И ничего не слышал. Он был где-то в другом измерении.
Потом Надя опять уснула. А когда проснулась, было уже ясное солнечное утро. И она подумала, что все насчет ночного бдения Чуприна на столом ей просто приснилось.
Теперь, сидя на скамейке во дворе районной поликлиники, Надя ясно осознала. Ей ничего не снилось ту ночь. Все это было наяву. Наявее не бывает.
— Я запрещаю!!!
Надя никогда еще не видела ЛорВасю Гонзалес такой взволнованной и агрессивной.
— Ты меня слышишь!? Запрещаю покидать территорию нашего дома!
Гонзалес никогда не произносила вслух слово «детдом». Исключительно, наш дом. В редких официальных случаях, «Журавлик».
Надя сидела на стуле в кабинете директрис закинув ногу на ногу, и весело улыбалась. Гонзалес по инерции произносила какие-то гневные и, наверняка, справедливые слова, но внутри нее просто пульсировало огромное изумление перед этой девчонкой. Надя, рыжая Надя, ее любимица и лучшая воспитанница, самая примерная и дисциплинированная, прошлявшись неизвестно где, как мартовская кошка, несколько суток, теперь сидела перед ее столом и весело, беззаботно улыбалась.
Ни тени смущения, испуга, раскаяния или чего-либо подобного.
— Сядь прилично! В такой позе сидят только… — продолжила Лариса Васильевна и неожиданно, запнулась. Будто споткнулась, увидев насмешливые глаза Нади.
— Только кто, Лариса Васильевна? — скромно поинтересовалась она.
— Сама знаешь!
— А-а… эти. Которые торгуют своим телом, — понимающе кивнула Надя.
— Прекрати-и!!! — рявкнула директриса Гонзалес.
— Что? — невинно спросила ее лучшая воспитанница.
— Разговаривать со мной подобным тоном! Кажется, я не давала тебе права…
— Что вы, что вы, Лариса Васильевна! Как вы могли даже подумать! У меня и в мыслях ничего такого не было! — затараторила Надя.
— Чем ты занималась в Москве? Где ночевала?