Я ненавижу любое проявление хамства, тупости, человеческой глухоты, фанатизма. Но играть в отрицательных ролях только эти черты - глупо. Недаром Станиславский говорил: играешь скупого - ищи, где он щедрый.
Любую роль, когда над ней работаешь, надо "облить слезами". Я люблю репетировать в лесу. Идешь одна, никто тебя не видит, повторяешь текст и плачешь, плачешь...
Вообще же всех актеров можно разделить на два основных типа: к первому относятся те, кто играет маску, один и тот же образ, ко второму - те, кто каждый
430
раз перевоплощается в новый образ. Я вовсе не хочу отдавать предпочтение какому-либо из этих типов. Допустим, Чаплин: его маска из фильма в фильм одинакова, но это гениальная маска. Перевоплощение всегда рискованнее. Даже у Смоктуновского, при всей огромности амплитуды его таланта, есть неудавшиеся, проходные роли в кино.
Естественно, что любая роль оказывает на актера влияние, внутренне меняет его на какое-то время.
...Впрочем, у Аверченко есть прекрасный рассказ на эту тему "Жена-актриса". Муж не мог понять, какой же характер у его жены: то она манерна, то естественна, то ребячливо-весела, то замкнуто-мрачна и т.д. И вот однажды, придя раньше обычного домой, он еще с лестницы слышит крик жены - она площадными словами распекала прачку, и муж подумал, что вот оно, истинное лицо его супруги. Но вечером на премьере он увидел ее в роли кухарки.
В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ...
"Свoero" дома я так и не создала. Свой конкретный дом, тот, в котором живу, - не люблю. Именно потому, что он не "свой". "Свой" же абстрактный дом, которого, наверное, никогда не будет, - люблю и иногда мечтаю о нем. О таком доме, в котором все располагало бы к душевному равновесию. Где уютной и "своей" была бы каждая вещь - от дивана до дверной ручки. У меня есть много любимых вещей, с которыми я бы никогда не рассталась, но вместе они не складываются в "дом". Поэтому иногда, особенно вечером, - огромное желание пойти в гости. В те дома, где есть такая гармония. На взгляд и вкус их хозяев, конечно. Но чувство гармонии и уюта передается от хозяев гостям, оно исходит от их покоя и вписанности в дом. Но таких домов в Москве для меня все меньше и меньше...
А праздников я боюсь. Это странно, потому что мало кто не любит праздников и приятных людей у себя в гостях. Но я боюсь даже не потому, что это связано с хлопотами, естественными для хозяйки, а на это часто нет ни времени, ни сил, - скорее потому, что после гостей наступает момент, когда уходит последний человек и наступает тишина, становится пусто...
Наверное, мы все-таки не умеем по-настоящему веселиться. Собираясь даже на праздники, люди приносят с собой груз повседневных забот, разговоры, которыми мы живем в будни, те же будничные мысли. Даже приходим мы друг к другу в будничных одеж
432
дах. Какой же это праздник? И, естественно, остаются на душе всякие "осадки", когда снова остаемся одни.
Как-то, когда кому-то из нас исполнялось 37 лет, мы задумали "вечер 37-го года" (этот человек родился в 37-м году). Должны были быть те же одежды, что в 37-м (как мы это знаем по рассказам и кино), та же еда, те же танцы... Такой театр для самих себя. Мы все много про это говорили, со знанием дела обсуждали, а "вечер 37-го года" так и не состоялся. Куражу не хватило...
Илья Авербах даже придумал фильм на эту тему, прорабатывал детали этого праздника, меню, музыку и распределил, кто кого должен был изображать. "А в конце вечера, - говорил он, - стук в дверь, и входит человек в энкавэдэшной фуражке..." Я помню, что никто не хотел быть этим человеком.
Достали патефон, старые пластинки. Миша Коршунов, присутствовавший при этих разговорах, вспомнил, как они жили в Доме на набережной и как до войны собирались в компаниях танцевать под патефон. Еда была вскладчину. Однажды кто-то принес заморские консервы. Все с вожделением уставились на эту банку. Когда ее стали открывать, оттуда послышался шип, а как только открыли полностью - из нее выросли два теннисных мяча. То-то было разочарование.. . Никто тогда не знал, что теннисные мячи для соревнований консервируют.
Ощущение дома... Оно меняется со временем. Сначала мы жили в маленькой комнате на улице Осипенко. Потом - у бабушки, но это - в гостях. Я все время стеснялась, стеснялась есть, всегда была голодная. Из-за отчима довольно рано я ушла из дома и стала скитаться по углам, снимать комнаты.
Недавно мы с приятельницей пошли в Третьяковку на выставку Анатолия Зверева, потом сидели в уютном открытом кафе под цветущей яблоней (это в центре-то
433
Москвы!), пили чай с домашним пирогом, и я вспомнила, как жила на углу нынешней Третьяковки в двухэтажном доме с печным отоплением - там я сняла свою первую комнату. И каждый раз я вставала, умывалась холодной водой, глядела на бывший особняк Демидовых (теперь - библиотека Ушинского) и бежала в университет. Так я скиталась.
За "углы" просили очень мало. Когда мы с Володей стали мужем и женой, я была уже студенткой Щукинского училища, а Володя был исключен из ВГИКа за "антисоветскую пропаганду" (они с друзьями сделали шарж на "ленинские" фильмы), но мы на мою щукинскую стипендию ухитрялись снимать даже не комнаты, а квартиры.
Однажды мы переехали в Каретный ряд, в дом Большого театра - в огромную четырехкомнатную квартиру без мебели. В этих четырех комнатах можно было открыть все двери и ходить по кругу. И мы на велосипеде катались по этим комнатам.
У одних знакомых я выменяла два низких чешских кресла на свои туфли. Володя и наш друг Юра Зерчанинов несли эти кресла на голове. Устали и где-то на Садовом кольце, не доходя Каретного ряда, сели в них и стали разговаривать. Я пошла их встречать и вижу: они сидят в креслах посреди тротуара, курят и разговаривают. И все их обходят. Тут Зерчанинов рассказал, как они с приятелем однажды переносили диван с одной стороны улицы Горького на другую. А в это время по улице шла первомайская демонстрация и перейти было нельзя. Приятель ушел, а Зерчанинов остался сторожить диван. Он постоял-постоял и сел. Потом он лег, а демонстрация продолжалась. К нему подошел милиционер и спросил: "Что вы тут делаете, на диване?" И Юра ему объяснил. Милиционер все хорошо понял и отстал. Вот такие были времена...
Потом, опять-таки с Зерчаниновым, мы на Преображенском рынке купили огромный буфет, трехэтажный. Как мы его приволокли - не понимаю. Буфет
434
занял полкомнаты, и в нем можно было жить - он сам был однокомнатной квартирой. Он нам заменял все, иногда в нем на нижней полке кто-то спал. Но когда после многолетних скитаний мы наконец купили кооперативную квартиру на улице Чехова, то смогли взять только верх Карлуши (так мы прозвали буфет), потому что все остальное не входило в самый большой грузовой лифт. Верх Карлуши до сих пор живет у меня на Икше. Я люблю такие вещи.
В кооперативе на улице Чехова, который таксисты называли "Актерская тишина" - дом стоял на самом шумном перекрестке - нам досталась квартира на 16-м этаже. Вид с 16-го этажа открывался потрясающий. На всю Москву, на крыши. А на противоположном доме было написано: "Вперед, к победе коммунизма!" Как-то моя французская приятельница Николь Занд, корреспондент "Monde", спросила: "Как вы можете жить с таким видом из окна?!" (Окно было во всю стену.) Я говорю: "Вид прекрасный - небо, крыши, отрываешься от всего земного". Она: "Да, но эта надпись..." А я, оказывается, ее просто не замечала. Мы вообще многого тогда не видели.
(Не видели - подсознательно охраняя свою жизнь от всего случайного, наносного. Именно подсознательно... Я помню, как мы, школьницы - я и моя подруга, - идем в баню с тазами и чистым бельем под мышкой, а вся Москва гудит и плачет - хоронят Сталина...
Или совсем недавно: с той же Николь Занд едем по набережной по другому берегу Москвы-реки. Едем в сторону "Ударника". Закат. Красное небо. Белые церкви Кремля. Возвышается храм Христа Спасителя, сверкает вода реки. Красота немыслимая! Говорить в такие минуты - кощунство. И вдруг моя Николь: "Ха-ха-ха, это набережная Мориса Тореза, ха-ха-ха..." Я, прожив все детство рядом с этой набережной, не замечала, вернее - не хотела знать, что эту Кадашевскую набережную во что-то переименовали. Она для меня всегда оставалась Кадашевской. Но... я Ни