Семья Гульбы вообще тяготела к просвещению и общественной работе. Клавдия, имевшая возможность пристроить своих сыновей в заводской детский сад, посещала вечерами кружок марксистско-ленинской подготовки, а сам глава семьи, забрав детей после смены домой, рассаживал их на дермантиновом диване и читал вслух чрезвычайно увлекший его роман французского писателя Александра Дюма "Граф Монте-Кристо". Тарас читал медленно, с выражением, в ответственных местах помогая себе ритмическим покачиванием указательного пальца. Младшенький Андрий засыпал, а четырехлетний Остап никак не мог усидеть на месте, успевая во время отцовского чтения провертеть гвоздем дырку в диване (уж очень было интересно узнать, что там скрипит) или отколотить кончик хобота каменному слонику, самому маленькому из семерки, шествующей по деревянной диванной полочке на самом краю крахмальной салфеточки-"ришелье". Но вечерние читки продолжались и к шести годам Остап уже и не мыслил жизни без французского графа, пытаясь самостоятельно разобраться в мелких буковках. Если бы в эти годы Бог послал Гульбе еще одного сына, он с неизбежностью был бы назван Эдмоном.
После окончания школы с отличием, Остап поступил на вечерний юрфак, хотя мог бы учиться и на дневном, но рвался по стопам отца к станку.
К двадцати годам "гарний хлопчик" Остап Остап уже получил шестой токарный разряд, имея кучу физкультурных грамот, большой стаж общественной работы, права автоводителя грузового транспорта, полученные в заводском клубе, и множество заглядывающихся на него девчат, в основном, правда, "сохнущим по углам", без надежды на взаимность. К женщинам комсомолец Гульба относился серьезно, на легкие свиданки не разменивался, а в соответствии с положениями морального кодекса рабоче-крестьянского государства, стремился к созданию крепкой, здоровой и многочисленной семьи.
Витя, Вика, Виктория - синеглазая, высокая, статная с черепаховым гребнем, поддерживающим на затылке тяжелую каштановую косу, с мягкими завитками у шеи и легко воспламеняющимся смуглым румянцем, была соседкой, одноклассницей, подружкой, а затем - и невестой Остапа. Проходя эти стадии, ступень за ступенью, она превратилась из шустрой глазастой худышки Витьки в вальяжную, статную, гордо несущую свою высокую грудь Викторию. Виктория, как и все почти дети заводского поселка, пошла после школы на завод, но не в цех, а в клуб - библиотекаршей, где и сидела среди высоких стеллажей с алфавитным указателем и лабиринтом книжных полок, успевая два раза в неделю посещать специальные курсы педучилища, готовящие учителей младших классов. У столика Виктории всегда кто-нибудь топтался, затевая разговоры о книгах. Так ясно смотрели ее улыбчивые очи, так мягко звучал глубокий, слегка модулированный волжским оканьем голос, так ласковы и обходительны были манеры, что простую беседу о чем-нибудь "из классики" или книжных новинок можно было приравнять к походу в кинотеатр по глубине позитивных эмоций.
Единственная дочь инженеров-конструкторов, плечом к плечу трудившихся в заводском конструкторском бюро над разработкой новых марок отечественной сельхозтехники, Викторая относилась к кругу интеллигенции и, по-видимому, отчасти, еврейской национальности, поскольку фамилия ее щуплой чернявой матери, как утверждали осведомленные источники, была Шпак, что, впрочем, до поры до времени ничего значило.
После смены Остап часто заходил в библиотеку и они отправлялись гулять. Однажды дождливым осенним вечером, отстояв длинную очередь в самый большой, двухзальный кинотеатр города, они увидели американский фильм, о котором уже взахлеб говорили все вокруг. Большой рекламный плакат у входа в раме из мигающих лампочек, сообщал, что в новой американской киноленте "Большой вальс" снималась знаменитая певица Милица Корьюс.
Толяныч - художник, состоящий при кинотеатра, обычно уродовал всех до неузнаваемости, в процессе перевода на холст увеличенного проектором кадра кинопленки. В этой же работе он превзошел самого себя - с вышедшего из-под его кисти полотна аристократически-тонко улыбалось прекрасное женское лицо, затененное большой широкополой шляпой. Позже, когда фильм сойдет с экрана, Толяныч унесет полотно домой и будет хранить как доказательство своей причастности к большому искусству. Никогда больше не придется ему испытать подобного творческого взлета, да и у тех, кто сидел в кинозале ощущение кинофильма как величайшего праздничного события собственной личной жизни сохранится на многие годы.
Каждый, плачущий от восторга и умиления над экранной историей короля вальсов Шани и оперной примадонны Карлы Доннер, чувствовал себя рожденным для такого Большого вальса - для прекрасной, головокружительной, великой любви. Те, кто постарше, плакали от того, что узнали об этом только теперь, получив единственную возможность пережить свой "вальс" вместе с героями фильма, а молодые, вдохновенно смотрели в будущее, где уже ожидало их, распахнув широкие объятия, огромное, светлое, кружащееся и поющее счастье.
Над толпой, покидавшей кинотеатр, витал весенний вальс, и женщины не открывали рот лишь из застенчивости, потому что каждая из них тайно надеялась, что сможет сейчас запеть так же божественно-прозрачно, легко и звонко, как прелестная Милица.
Остап и Виктория смотрели фильм несколько раз подряд, опьяненные счастьем, музыкой и предчувствием, что это все еще будет у них - и просыпающийся утренний лес, и уносящий в сияющую высь вихрь влюбленности, и огромный танцующий город, объединенный общей радостью, гордостью, славой...
Теплыми, свободными от занятий вечерами, Остап и Виктория долго гуляли по узким улочкам, спускавшимся к Волге. Из свежеполитых огородов тянуло укропом и "табаком", ломились от цветов кусты сирени, потом наливались и краснели вишни, тяжелели яблони, пустели, готовясь к зиме, огороды, и какой-нибудь патефон, выставленный на подоконник разносил в сгущающихся сумерка всенародно любимые "Сказки венского леса".
Потом, исходив все заветные уголки приволжской окраины, влюбленные сидели у самой воды, наблюдая за баржами и параходиками, из которых самым приметным был маленький шустрый "Тракторист", приписанный, видимо, к местному грузовому порту. Отфыркиваясь, неистово колотя воду огромными колесами, пароходик без устали сновал взад и вперед, басовито гудел, внося в величавую степенность волжского пейзажа оживление трудового подъема.
Влюбленные целовались, тесно прижимаясь под синим остаповским пиджаком, перешедшим от деда и очевидно, судя по добротности английского сукна и состоянию общего одряхления, имевшего еще дореволюционное происхождение. Болтали обо всем, мечтали о машине времени, открывавшей возможности невероятных путешествий, и неком репродукторе, позволявшим не только слышать, но и видеть на расстоянии. Появление того и другого, судя по заявлению журналистов, можно было ожидать в ближайшем будущем.
Однажды Вика, заговорчески сверкая глазами, достала из дермантинового портфеля подшивку популярного журнала "30 дней" за 1928 год, где была напечатана повесть под названием "Двенадцать стульев". С этого дня имя Остапа получило для них некий новый авантюрно-юмористический оттенок. Да он и сам стал замечать, что поддаваясь обаянию тезки, открывает в своем характере новые черты.