– О, не нужно так на меня смотреть, – сказала ему Отаки. – Я имею в виду то, что говорю. Конечно, я не могу выделывать кожу для новой обшивки нашего вигвама, и ты должен поручить это женщинам, но с этого момента я забочусь об этом вигваме. И, несмотря на свой юный возраст, мои сёстры должны помогать мне, а мои братья помогут тебе с лошадьми и на охоте.
– Что ж, ты можешь попробовать, ты и младшие. Если ты справишься с другой работой так же хорошо, как и с завтраком, я думаю, что нам не придется обращаться за помощью к нашим родственникам, – сказал Утреннее Перо.
Мать Отаки лежала на лежанке, улыбаясь и вытирая слезы с глаз.
– Я плачу, потому что я так счастлива, – сказала она. – Я боялась за нашу дочь, я боялась, что она станет никчёмным человеком, но она нашла себя. О, я счастлива этим утром, даже несмотря на то, что я больна!
Отаки ничего не сказала, даже ни разу не улыбнулась и продолжала работать в вигваме, так, словно делала это всегда. Но в тот вечер, когда мы снова сидели на холме, откуда открывался вид на лагерь, она воскликнула:
– О, брат! Как я ненавижу эту женскую работу! Как я её ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
И она снова долго плакала.
Но никому другому она не высказала ни малейшей жалобы. Глядя на то, как она занята своей работой в вигваме и уговаривает своих братьев и сестёр внести свою в неё лепту, можно было подумать, что ей всё это нравится. Лагерь был более чем удивлен внезапной случившейся с ней переменой. Одни хвалили её, другие насмехались и говорили:
– Ха! Итак, девочка-которая-хотела-стать-мальчиком делает то, чего, как она всегда говорила, никогда бы не сделала! Ха! Она будет прекрасной хозяйкой в вигваме!
Женщина-Журавль, мать Волчьих Глаз, мальчика, которого я поколотил за то, что он отобрал лук у Отаки, говорила о ней хуже всех. Она стояла рядом и наблюдала за работой Отаки, а потом переходила от вигвама к вигваму и отпускала самые разные язвительные замечания о ней и её работе. И однажды я заметил, что Волчий Глаз смеётся над ней, называя её никчёмной работницей, грязной прислугой в вигваме, и я набросился на него, ещё раз хорошенько поколотил, и он в слезах отправился домой.
Верная своему обещанию, моя мать помогала Отаки всем, чем могла. Прошло несколько месяцев, и наступило лето. Зима пришла и ушла, и с появлением молодой травы всем нам стало очевидно, что Отаки была едва ли не лучшей хозяйкой в лагере, насколько ей хватало сил; конечно, она ещё не умела выделывать толстые шкуры бизонов, но у нее получались прекрасные, мягкие шкуры оленей, толсторогов и даже вапити, из которых шили одежду и мокасины; и мокасины, которые она шила для своей семьи, были хорошо сшиты, а для её отца – красиво расшиты разноцветными иглами дикобраза. И ни у одной женщины в лагере не было большего запаса жирного вяленого мяса, пеммикана и сушёных ягод.
И во всём лагере я один знал, как она ненавидит всё, что делает, как ей хочется закинуть за спину чехол с луком и снова скакать верхом и охотиться со мной на равнинах. После каждой охоты я разговаривал с её отцом и со своим; она заставляла меня рассказывать ей все об этом, и, о, как же сияли ее глаза, как учащалось дыхание, когда я рассказывал о каком-нибудь захватывающем приключении, которое у нас было с сердитым старым гризли, а иногда и со случайно встреченным военным отрядом врага.
Больше всех остальных женщин в нашем лагере Отаки была известна своим большим интересом к нашим воинам. Когда их отряд, торжествуя, вернулся домой после успешного набега на врага, она громче всех хвалила их. И ни на одном военном танце она не обходилась без того, чтобы не принести самую большую долю еды для последующего пира. Различные общества – Все Друзья, Ловцы, Бешеные Псы, Несущие Ворона и другие, даже Бизоны, называли ее своей Маленькой Мамой; потому что всякий раз, когда какое-нибудь из них проводило собрание, она появлялась у дверей их вигвама и приносила большой кусок пеммикана или немного хорошо прожаренного бизоньего языка, или, может быть, котелок с тушёными ягодами.
С севера на юг мы бродили по нашим обширным охотничьим угодьям, добывая столько дичи, сколько было нужно для еды и одежды, и бобров, волков и других пушных зверей, чтобы обменять их у торговцев на ружья, табак и другие вещи белых. Так прошло еще несколько зим. Матери Отаки становилось всё хуже и хуже, и всякий раз, когда мы переезжали с места на место, её перевозили на травуа. Отаки работала всё усерднее и усерднее, никогда не сидела сложа руки, и заставляла своих сестёр работать вместе с ней в полную силу; они жаловались, что у них никогда не было времени побегать со своими товарищами по играм. Теперь её братья не только следили за лошадьми своего отца, но и добывали большую часть дичи, необходимой для вигвама. Теперь я был охотником в нашем вигваме, а также пас наших лошадей. Мой отец и Утреннее Перо, освобождённые от этих обязанностей, всё чаще отправлялись на войну против наших врагов; они всегда отправлялись вместе, и всегда возглавляли большой военный отряд. Они всегда были настолько удачливыми, что наши воины умоляли разрешить им последовать за ними.