Мой живот громче слов говорит о том, как же хочется есть. Но мальчишка тянет меня за собой, то и дело стукая тяжелым мешком по груди.
Из кухни доносятся голоса, и мы замираем, как крысы при свете фонаря. Мой спутник – прислушиваясь, а я по-прежнему только жадно принюхиваясь. Но он уже заставляет меня пригнуть голову и почти ползти между каких-то коробок, тюков и сеток с высовывающимися из прорех головками овощей. Мальчишка утыкается губами мне в ухо, от щекотки горячим воздухом и свистящим шёпотом хочется чихнуть:
- Как только откроется дверь, я побегу. А ты досчитай до десяти и беги следом, голову не поднимай!
До десяти? От волнения и испуга, я, кажется, и до двух-то досчитать не смогу. Но у меня не хватает решимости, чтобы протестовать. К тому же очень трудно спорить, если в темноте не видно ни твоего лица, ни лица собеседника.
- Приготовься, Оскар! Но не сразу, досчитай до десяти!
Дверь распахивается, в прямоугольнике отчего-то серого света на миг возникает чёрный силуэт мальчишки – и тут же исчезает.
Я не умею так быстро бегать.
Я не помню, до скольки нужно сосчитать. Один, два, четыре… сбиваюсь и несколько раз начинаю заново. Нос свербит, и я, не выдержав, оглушительно чихаю, а потом подскакиваю и бегу за своим знакомым, но запинаюсь за что-то ногой и качусь по земле, как батон хлеба. Поднимаюсь на колени, тряся головой по-собачьи – свет слепит глаза, а щиколотку сводит от боли.
Еще через мгновение чья-то тяжелая рука ухватывает меня за загривок, точно нашкодившего щенка.
***
Я не знаю, поймали только меня или того мальчишку тоже, да и мне некогда об этом думать. Через несколько минут меня передали в руки брату Сэрусу. Помня о тяжёлых подзатыльниках карифы Симсы, я вжимаю голову в плечи, однако ожидаемых ударов и криков не следует.
Брат Сэрус со мной говорит. Мягко, монотонно, как с дурачком, чуть ли не разжёвывая каждое слово.
Нельзя убегать. Убегать плохо. В Бехеншо мне будет хорошо, мои родители отдали меня сюда из любви ко мне, руководствуясь заботой и желанием исправить пороки, излечить болезнь души… Половину его слов я не понимаю, но ещё в приюте мне стало ясно – если ругают, надо опустить голову и кивать.
Брат Сэрус спрашивает меня о том, откуда мне стало известно о кухне, о запасном выходе, но очень скоро понимает, что толку с меня – чуть. Со вздохом отодвигается и произносит, глядя прямо в глаза:
- Ты новичок, Оскар, к тому же совсем маленький, и я знаю, что это было не твоим решением, но правила есть правила, в Бехеншо для них нет исключений. Ты будешь наказан. Это – твоя вина. Повтори.
Недоумённо мотаю головой: я не могу повторить.
- Повтори мысленно, про себя. И всегда говори себе это, если ты не прав. Мы не снимаем с себя вину. Мы несём её и становимся сильнее. Идём.
Комната, куда меня приводят, маленькая и тёмная. В ней не холодно и не жарко, мебели нет. Дверь захлопывается, но темнота и узость пространства меня не пугают – карифа Симса нередко запирала кого-либо из нашкодивших приютских в кладовке, Магда однажды просидела там полдня и даже описалась, не дотерпев. Но в кладовке была неровная струйка света из щели между полом и дверью, и запах пыли, и…
Здесь же нет ничего. Темнота – абсолютная. Тишина – полная.
Никаких запахов, никаких звуков, ничего. Я сажусь в центре, обхватив колени.
Время идёт.
Время идёт, и я уже не знаю, доживу ли до того момента, как меня выпустят.
Сначала я перестаю чувствовать собственное тело. Руки и ноги немеют, и приходится судорожно трясти ими, чтобы не ощущать себя каким-то полуживым обрубком. Потом мне кажется, что по коже бегут не мурашки, а мелкие отвратительные многолапые жучки, и я пытаюсь их стряхнуть, но тут же понимаю, что, во-первых, их на самом деле нет, а во-вторых, комната заперта, и сколько не стряхивай – они никуда не денутся.
Но это всё ещё ничего.
Я словно проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь – слышу звуки выстрелов. И крики своих родителей.
Молчи, Сэйди, молчи!
И внезапно эта привычная формула невыразимой боли пополняется новой: это – моя вина.
Моя вина? В чём? В молчании? В смерти мамы и папы? Что я могла сделать? Что я сделала?
Сознание двоится, множится, мутится, и если бы мой рот был способен издать хотя бы один звук, крик разломал бы стены.
Не помню, когда и кем я выхожу на свет. Кажется, у меня тоже мокрая одежда, от пота или от слёз, или ещё от чего – не знаю. Передо мной стоит не брат Сэрус, а незнакомая молодая женщина с удивительно яркими тревожными глазами. Она переодевает меня во что-то сухое и тёплое.