Несмотря на обширную программу духовного образования – ежедневные молитвы и религиозные чтения, знакомство с культурным наследием мира, лекции по этике, эстетике и этикету, в учениках Бехеншо слишком много животного, звериного. Возможно, этих своим звериным чутьем они знают, что Оскара Лагона лучше не трогать. Пусть себе скользит бледной зеленоглазой тенью вдоль стены, убогий.
У меня короткая стрижка, маленькая грудь, узкие бёдра. Форма висит на мне мешком. На худом лице выделяются только глаза – черные ресницы, зеленые радужки. Но никому нет дела до моих глаз.
Уроки продолжаются с утра и до шести часов вечера. Сидя на последней парте на уроке словесности, я делаю вид, что слушаю чей-то ответ. Своё письменное задание я давно уже сделала и теперь разглядываю своих одноклассников. О каждом из них я знаю больше, чем они обо мне.
Светловолый Райсус – в детстве он выбросил из окна новорожденного брата, пока родители, оставив малыша на попечение старшего, болтали с гостями на первом этаже. Райсус говорит, что ничего не помнит об этом.
Они все знают, но мало кто помнит.
Или они хотят, чтобы другие так думали.
Темноволосый высокий Алан с едва заметным шрамом на щеке – тот самый, с которым я пыталась бежать в самый первый день своего появления в Бехеншо – поджёг дом, в результате чего сгорел его дедушка. Алан пытается бежать каждый год, хотя бежать ему некуда.
Им всем некуда бежать, но не каждый готов это принять.
Русоволосый, высокий и тоненький, смазливый, как девочка, Крей – пока родители уходили на работу, он возвращался тайком из школы, собирал малышей на детской площадке в парке, приводил к себе домой и ставил "эксперименты".
Я не уточняю, какие.
Остальные – тоже не уточняют. Лучше нам не знать.
Мускулистый и рослый Бэлли топил соседских котов и собак. Однажды сосед застукал его за этим занятием и как следует отметелил. На следующий день Бэлли метнул в него молоток и попал в висок.
Бэлли часто смеется, когда не смешно.
Мы все иногда так делаем.
В классе нас двенадцать человек. За спиной каждого, кроме меня – преступление. Грех. Груз.
За спиной каждого – боль. Не только чужая.
Райсус твёрдо знал, что если он не будет следить за братом, его отправят в сиротский приют, его родители нередко об этом ему говорили, а за малейшую провинность лупили мокрыми полотенцами и капали на пальцы горячим воском, следя, чтобы не оставалось следов и ожогов. В тот вечер брат Райсуса случайно ударился головой. Райсус испугался его растущей шишки и подумал, что терять ему уже нечего.
Им всем уже нечего терять.
День за днем мы все – кроме меня – повторяем, что знаем свою вину. Признаём её. Не убегаем от неё. Открываем объятия ей навстречу. Растворяемся в ней, сгораем, чтобы возродиться, вернуться в новую жизнь с обновленной безгрешной и чистой душой.
Помимо одной большой вины, послужившей причиной появления в Бехеншо, у нас есть сотня каждодневных крошечных вин.
Толкнул товарища.
Порвал книгу.
Не выучил урок.
Подрался.
Был груб с братьями и сёстрами.
Пытался сбежать.
Сопротивлялся наказанию.
Сопротивлялся чему бы то ни было.
"Это моя вина" – мы обязаны произнести, как магическое заклинание. Может быть, в этом есть какой-то смысл. За все восемь лет, что я провела в Бехеншо, никто не пытался никого убить, поджечь или утопить. Впрочем, за нами хорошо следят. Нас изо всех сил направляют к свету.
Правда, когда свет слишком слепящий, хочется зажмуриться.
Как обычно, опустив глаза, я складываю вещи в сумку. Сумку, письменные принадлежности, книги мне, как и другим, выделила школа. Вещи такие же, как у всех. Наше тело – единственное уникальное имущество. Ни разу при мне ни один из мальчиков не получал посылок оттуда, из внешнего мира. Возможно, это не дозволялось. Но скорее всего, внешний мир стремился отделиться от нас ещё сильнее, чем мы отделялись от него.
Я привычно вожусь с сумкой дольше, чем прочие, чтобы покинуть аудиторию в одиночестве. Но сегодня, наконец-то запихав последнюю книжку, я обнаруживаю, что не одна – Алан стоит у двери и внимательно наблюдает за мной. Расхождение с привычным сценарием налицо. Это немного беспокоит.
- Эй, Оскар, – Алан осторожно прикрывает дверь. – Не торопись. Дело есть.