Взгляд Риккардо Кастелано напоминал мне взор зверя. Каждое наше с ним столкновение будто выбивало землю из-под ног. Где бы я ни находилась, всегда чувствовала присутствие мужчины. Он считал меня своей женщиной, но я не разделяла его мнение. Мне не нравилось то, как он на меня смотрел. Огненное пламя янтарных глаз будоражило кровь внутри вен. Животный страх овладевал мною каждый раз, когда в обычно бесстрастном взоре Риккардо Кастелано вспыхивала страсть. Несомненно, он хотел меня. И, честно, не знаю, что пугало больше всего в данной ситуации: то, что этот мужчина так сильно желал меня, или то, что если бы не мой страх, я, возможно бы, могла возжелать его в ответ.
Доски в полу скрипели под ногами при каждом шаге. Я прокралась в давно забытую комнату, как мышка, и тихо заперла за собой дверь. Мне не нужно было проводить экскурсию, чтобы понять – сейчас я нахожусь в пристанище Орацио. Запах парня даже спустя годы витал в воздухе. Я провела пальцами по письменному столу, бортику кровати и удивилась, когда не нашла на них пыли. Значит, место регулярно прибирали.
Нескончаемая тоска кольнула сердце, но я отбросила гнетущие мысли в сторону и продолжила изучать комнату. Руки касались всего, что я видела: старые пластинки с классической музыкой, проигрыватель, книги, учебники по сольфеджио, нотные тетради с песнями Орацио, его любимый красно-зеленый шарф, странные гольфы, которые мы однажды купили на ярмарке. Чем дольше я смотрела на все эти вещи, тем больше скучала, но окончательно меня добила фотография, на которой Орацио сидел на траве и улыбался во весь рот, смотря прямо в камеру. Я прекрасно помню тот день и этот снимок, ведь тем, кто его фотографировал, была я. Мы сбежали с очередной бездарной симфонической постановки и гуляли в Археологическом парке Виале Индипенденца. Я обожала это место, а вот Орацио строил рожицы каждый раз при виде местных статуй. Помню, как мне хотелось запечатлеть его искривленное в гримасе лицо. Но каждый раз, когда я наводила камеру, парень сразу же выпрямлял спину и мило улыбался, словно модель. Тогда я злилась на него, а сейчас все бы отдала, чтобы снова увидеть его шалости. Я перевернула фотографию, чтобы вспомнить точную дату нашей с Орацио вылазки, но слезы потекли ручьем, когда вместо даты я увидела ноты.
Этот стиль написания, этот почерк я узнала бы везде, ведь музыка Орацио для меня была особенной. Я проиграла написанную мелодию в голове, но этого оказалось недостаточно. Мне захотелось услышать, почувствовать его музыку. Найдя первый попавшийся лист, я переписала ноты с фотографии и, вернув все вещи на место, пулей понеслась на самый первый этаж.
Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна огромного зала особняка, заливая пространство теплым золотистым светом. Я сидела за роялем, расположенным на возвышении в центре зала. Мои пальцы нежно касались клавиш, словно боясь разбудить воспоминания, которые могли бы ускользнуть. Крышка рояля осталась открытой еще с прошлого раза. Игнорируя здравый смысл, я стерла слезы с лица, поставила лист на пюпитр и начала играть.
Звук раздался в тишине. В воздухе заиграла солнечная мелодия. Ноты танцевали, наполняя комнату светом и теплом, рождая в памяти образы беззаботных дней, когда мы смеялись и шутили, мечтали о будущем. Закрыв глаза, я позволила музыке унести меня в прошлое, где все казалось простым и ясным. С каждой нотой я все больше и больше чувствовала присутствие Орацио. Он словно стоял за моей спиной, обнимая, а руки его лежали поверх моих и поправляли каждый раз, когда я норовила сбиться. Но этого все равно никогда бы не произошло: я знала музыку Орацио, знала, какой звук последует за каждым предыдущим. Столько раз мы с ним писали музыку вместе, столько раз спорили о том, чья версия будет звучать лучше, столько раз играли в четыре руки. Я не могла не узнать его музыку, даже если слышала ее впервые.
Боковым зрением я увидела приближающиеся силуэты. Они привлекли мое внимание, и я замедлила игру. Между тем вся семья Кастелано собралась в главном зале. Мать Орацио, Джиана, остановилась чуть поодаль, тихо утирая слезы с щек. В ее глазах читалась бездонная печаль — казалось, она потеряла не просто сына, но и ту светлую часть себя, которая когда-то в ней была.
Мими смотрела на меня с недоумением, как будто искала ответ на вопрос, который мучил ее. Вот только я понятия не имела, что именно она так хотела узнать.