Одиночество съедает. Вынуждает часами пялиться в потолок, напевая под нос очередную мелодию. Но лучше уж так, чем его присутствие. Лучше уж так, чем чувствовать его руки на своей коже. Лучше уж так, чем ощущать его тяжелое тело на себе.
Это случилось под конец лета. По иронии судьбы, я посчитала его лучшим в своей жизни. Чувства, что охватили мое юное сердце, сбивали с ног. Щеки болели от бесконечных глупых улыбок. А сердце трепетало каждый раз, когда я видела его.
Даниэле Капуччо.
Он ворвался в мою жизнь одним весенним вечером. Таинственный незнакомец. Обворожительный музыкант, что запал мне в душу с первых протяжных нот его скрипки. До чего же прекрасным было его обрамленное кудрями лицо, и до чего же ужасная душа скрывалась за ним.
Мы сбежали вместе спустя всего три месяца после нашего знакомства. Этого времени мне хватило с лихвой, чтобы влюбиться в Даниэле до беспамятства. Этого времени мне хватило и на то, чтобы бросить свою мечту. Забыть об осторожности и здравом смысле. Довериться ему.
Мне казалось, что он весь мой мир, а я его. От мыслей, что Даниэле не будет рядом, хотелось расплакаться. Я помешалась на этом парне окончательно. Основательно. Паря на своих крыльях любви, словно бабочка.
Вот только любовь было последним, чего он от меня хотел. Я осознала это поздно. Слишком поздно. И чем большее осознание настигало меня, тем разрушительней оно становилось.
Сначала мы долго шли пешком. Кажется, в тот день я впервые проделала такое расстояние самостоятельно. Даниэле нес наши рюкзаки, пока мы шли по обочине, и не отпускал мою руку ни на миг.
Августовское солнце припекало голову. Я пыталась остановиться на минуту, чтобы передохнуть, но Даниэле настойчиво вынуждал меня двигаться дальше.
— Давай передохнем, Даниэле, — жалобно протянула я. Сил с каждой секундой оставалось все меньше и меньше. И почему-то меня очень клонило в сон.
— Нельзя, Аличе, — занудно и словно чего-то опасаясь, протянул он. — Ты же не хочешь, чтобы твоя семья догнала нас. Мы уже почти дошли. Потерпи немного, любимая.
Лицо расплылось в улыбке само собой. Он еще никогда не называл меня любимой. Это так мило. Но почему… Так хочется спать?
— Даниэле, мне кажется плохо, — я остановилась, облокотившись руками на свои колени, к горлу подступила тошнота. — Дай мне воды, пожалуйста.
Парень стал долго копаться в своем рюкзаке, будто бы специально. Он не сводил с меня своих внимательных глаз. И мне почему-то не нравился его взгляд. Что-то внутри меня так и кричало: «Беги!»
— Даниэле, ну скоро ты? — нервно спросила я. Пить хотелось жутко, в голове было сухо, как в пустыне.
Все закружилось, и я села на траву. Сознание медленно покидало меня.
— Наконец-то подействовало, — лицо Даниэле переменилось в секунду и было каким-то неестественно злобным.
Я не узнавала своего возлюбленного. Он будто бы вмиг стал другим человеком.
— О чем ты? — глухо спросила я, борясь с очередным приступом тошноты.
— Наконец-то наркотик подействовал, — с довольной улыбкой сообщил он. — Удивлен твоей выносливости, малыш. Мы прошли почти пятнадцать километров, но только сейчас тебя потянуло в сон. Я уже думал вырубить тебя так. Больно долго мы шли.
Голос Даниэле был злобным и чужим. Я видела в его глазах презрение. Он смотрел на меня, как на насекомое, и, кажется, вот-вот собирался раздавить.
— Ты же ш-шутишь? — от испуга я даже начала заикаться. — Скажи мне, пожалуйста, что ш-шутишь.
Где-то глубоко в моем сердце жила надежда, что этот наш разговор всего-лишь моя галлюцинация. «Наверное, я нагрела голову на солнце и теперь мне мерещится всякий бред», — вот в чем я пыталась себя убедить.
Даниэле промолчал и зачем-то уставился на свои часы.
— Ну и где они? Почему задерживаются, — пробормотал он едва разборчиво, и я тут же вздрогнула.
— К-кто «они»? Даниэле, что происходит? — слабое тело не поддавалось. Я попыталась подняться с земли, но тут же рухнула обратно. Ноги не слушали, а корпус оказался слишком тяжелым.
— Даниэле, п-пожалуйста, дай мне воды. К-кажется, со мной что-то не то…
Он рассмеялся и достал бутылку, а затем начал издевательски крутить ее перед моим носом.
— Хочешь пить, любимая? — на этот раз его обращение не показалось мне милым. Оно было пропитано ненавистью. Жгучей. Лютой ненавистью.