В то время я была благодарна Риккардо, хоть и не знала его. Он часто действовал наперекор Каморре и разрушал грандиозные планы Даниэле. Правда, порой его действия приводили к тому, что Капуччо окончательно приходил в ярость и срывался на мне. Насиловал жестко, грязно, а порой даже избивал меня до потери сознания.
Когда он взял меня силой впервые, я думала, что хуже уже точно не будет. Я стала женщиной очень болезненно. У меня не было другого варианта.
— Если не будешь спать со мной, Аличе, я позволю каждому мужчине в Каморре насиловать тебя. Поверь, они не стануть церемониться с тобой. Просто пустят по кругу, наплевав на твою благородную кровь, — сказал тогда Даниэле, разрушая все мои трепетные мечты о первой близости с мужчиной.
С первым его резким толчком я вскрикнула от боли, и он накрыл мой рот своей ладонью. Даниэле ненавидел, когда я кричала. Ему нравилась не я, а моя молчаливая, безмолвная тень. В тот день я снова покинула свое оскверненное тело и воспарила над потолком. Вы будете смеяться, но долбанный синий потолок стал моей безопасной зоной. Я изучала его трещины и обветшалую краску с особой внимательностью, каждый раз когда Даниэле насиловал меня. И это помогло мне выжить.
После того, как он уходил, я смывала с себя все его прикосновения, в маленькой раковине, что стояла в углу комнаты. Личной ванной у меня не было. Меня отводили в общую пару раз в неделю, чтобы я смогла смыть с себя пыль подвала и подготовиться к очередной ночи с Даниэле. Он очень хотел, чтобы я поскорее забеременела. Ведь тогда бы у него был бы весомый аргумент для La Stidda. Он собирался шантажировать мою семью нашим ребенком и делал все, чтобы как можно скорее объединить два клана.
К великому разочарованию Даниэле, я очень долго не могла забеременеть. Целых полгода не было никаких результатов. Несмотря на то, что мужчина регулярно приходил ко мне и задерживался до самого рассвета. Он называл меня никчемной, жаловался на то, что его угораздило связаться с бесплодной. Дюжина разных врачей приходили в этот злосчастный подвал и осматривали меня. Они раздевали меня догола и пялились, как на куклу в стеклянной витрине. Затем просили раздвинуть ноги и подолгу могли рассматривать то, что находилось между ними.
Внятного ответа, почему я не могла забеременеть, Даниэле так и не получил. Большинство из специалистов ссылались на стресс, паршивый режим и недоедание. А затем Даниэле перестал навещать меня на какое-то время. По словам солдат, что стерегли мою дверь сутками напролет, у него появилась пассия, с которой он, наплевав на свои обязанности Младшего Босса, проводил все свое свободное время.
Тот период был самым светлым для меня. Я слушала радио и подолгу рассматривала вид за окном. Однажды наткнулась на станцию с классической музыкой и стала погружаться в былые времена. Я вспоминала, как мы играли с Орацио в две руки, как он исправлял мои записи в нотной тетради, доводя мелодию до совершенства. Затем я попросила одного из солдат принести мне тетрадь и ручку. Он сжалился надо мной и исполнил просьбу. Я боялась, что Даниэле накажет его за это, и прятала ее под матрасом.
В той тетради я записывала ноты и одержимо представляла их звучание. Мне нравилось фантазировать, что мои пальцы снова касаются клавиш, что мы снова играем с Орацио в две руки. Что он, как всегда, дает мне щелбан по носу за то, что я напортачила в своей партии. В тот месяц я и написала «Крик». Это была одна из лучших моих мелодий. Почти все время с момента, как она ожила в моем сердце, я напевала ее.
Говорить без заиканий я больше не могла. Видимо, в какой-то момент мой мозг заклинило настолько сильно, что он забыл, как выдавать адекватные конструкции. Даниэле бесила моя новая речь. Он приносил мне книги и заставлял подолгу читать их вслух, без запинки. Но у меня редко когда получалось это. И тогда он свирепел и снова избивал меня. Я молча терпела, не издавая никаких звуков и признаков сопротивления, чтобы не разозлить Даниэле еще больше. А когда он наконец уходил, я брала книги и между их строк писала новые мелодии.
Спустя какое-то время пассия Даниэле куда-то пропала. Он вспомнил обо мне и опять начал приходить каждую ночь. И всего через каких-то две недели я забеременела. Месячные перестали идти, а затем настал период жуткого токсикоза. Я не могла понять, что испытываю от того факта, что вскоре стану матерью. Маленький человечек, росший во мне, должен был стать весомой причиной продолжать жить. И он стал. Не сразу, но стал. Материнские инстинкты, а, возможно, гормоны, взяли надо мной верх, и я с трепетом стала ждать рождения ребенка.